Пусть губы сожжёт поцелуй.

Я тронуть ее не посмею, Пусть губы сожжет поцелуй. В грехе я от счастья сомлею — Всевышний, мне счастье даруй… Алджернон Чарльз Суинберн «Lam Veneris»

      Собирая полевые цветы, руки художника каждый раз напарывались на колючки, из-за которых ему приходилось тихо выругиваться, облизывать раненые подушечки пальцев и продолжать набирать огромный букет из нужных цветов. Сорванная ромашка, и юный художник визжит от страха — в нескольких метрах от него из плотных кустов поднимается человек. Букет падает на землю, цветы рассыпаются, словно звёзды в августе на небе, а крохотное сердце разбивается на мелкие осколки, вместе с лепестками сорванной ромашки. — Вы меня так напугали! — кричит он мужчине, что поднимается на ноги и идёт в его сторону. Мин Юнги в своей жизни короткой повидал много разных людей, что могли его душу страхом наполнить до краёв, и до невероятного счастья довести одними только словами. Поэтому и сейчас он практически не волнуется от нового знакомства — разглядывает внимательно мужчину. — Чёрт, я не хотел, — сквернословит низким голосом мужчина и откидывает длинную чёлку со своего лба. Он весь перемазан в земле, а от одежды пахнет сырой травой. — Это пустяки, — отмахивается Юнги и перешагивает через цветы, что так и не поднял. — Что с Вами стряслось? — Дикое несчастье, — ворчит мужчина и отводит взгляд. Юнги подмечает то, как незнакомец держит себя перед ним — создаётся явное ощущение, что это не просто какой-то парень из деревушки. Может слуга у почтенных людей, а может и сам… Да нет, таким людям нечего делать в поле, что так далеко от ближайшей деревни или города. — Какое же? — не теряется художник, но мужчина проходит мимо него. Запах тот ещё, тут даже не соврать и не описать. — Остался без крыши над головой, — спокойно отвечают ему. И тут Юнги, пожалуй, и впадает в полный ступор — мужчина наклоняется и начинает собирать все цветы, что уронил Мин. — Вам не стоит этого делать. Я сам всё соберу, — заверяет его юноша, но никто уже и не слушает. Мужчина перед ним глубоко уходит в свои мысли и просто собирает букет из свежих цветов. Он хоть как-то должен загладить свою вину перед таким парнишкой. — Как тебя зовут? — резко разворачиваются в его сторону, и художник теряется. — Юнги. Мин Юнги, — представляется он и забирает цветы из чужих рук. Мужчина продолжает собирать их с земли, а потом срывает несколько цветков вокруг. — И для чего тебе столько цветов? — с интересом в голосе спрашивает мужчина, забирая часть букета у парня. — Я художник, — весело говорит Юнги. — У меня появилась прекрасная задумка для нового портрета, только не знаю до сих пор, кого же мне написать, — усмехается. — Как Вас зовут? — Хосок, — скромно улыбается мужчина и, не сговариваясь, идёт следом за молодым художником. — Ты учился у кого-то? — Да, я был подмастерье у мистера Жан Жеро, но ушёл из его мастерской. — Почему же? Наскучило? — интересуется Хосок. — Не то, чтобы наскучило. Просто в какой-то момент мне показалось, что мистер Жан Жеро меня уже большему не научит, что я должен дальше сам изучать то, что могу показать миру, как я могу показать себя, — объясняет парень. — И у тебя есть своя мастерская? — с неверием спрашивает Хосок, что одной свободной рукой пытается отряхнуть свою простую одежду от земли. — Да, мне хватает денег на то, чтобы её арендовать у одного очень приятного господина, — улыбается Юнги, обнажает свою улыбку с деснами, становится совсем похожим на мальчишку. — Вам нужна помощь, да?       Юный художник прекрасно понимает этого Хосока. Когда-то он сбежал из собственного дома и точно также прятался по разным углам от своих родственников и тех, кто его ищет. Каждый день был наполнен чистым страхом от того, что его могут поймать и тогда ему будет очень плохо. Каждый день был наполнен полным отчаянием от невосприятия своего будущего, которое ему прописали родные. Но через несколько месяцев после его побега, он вернулся домой. Нет, не потому что совсем не мог так жить, вовсе нет. Просто он нашёл в этот период мистера Жан Жиро, что направил его на верный путь. Он обещал мальчишке, что родные уже не будут злиться на него за этот поступок, а будут рады. И, если он не ошибается в своих суждениях, то возьмёт такого талантливого мальчишку к себе в мастерскую. С родительской помощью, теперь он может арендовать мастерскую. — Думаю, да, Юнги, — кивает Хосок, что первее выходит к дороге и натягивает на голову грязный капюшон. Солнце беспощадно жарит, но от лёгкой ткани хуже не станет. — Вы можете пожить у меня в мастерской. А взамен жилья у меня будут некоторые просьбы, относящиеся к Вам, — добродушно предлагает парнишка и идёт вдоль дороги, прислушиваясь к тяжёлым шагам его нового знакомого. — И что будут за просьбы? — не понимает Хосок. Он задаёт этот вопрос, когда подходит совсем близко, практически горячо шепчет на ухо Юнги, опаляя его своим дыханием. — Для начала Вы примите ванны с травами. От Вас ужасно пахнет, — с издевкой говорит малец и смеётся, слыша, как на него рычат откуда-то сзади. — Будете помогать мне в мастерской. Для моей новой работы нужно натянуть холст на подрамник. А подрамник, мягко говоря, у меня совершенно не маленький. Юнги идёт дальше вперёд. Сзади них едет повозка, запряженная одним лишь конём. Хосок натягивает на голову посильнее капюшон и нервно выдыхает, когда она проезжает мимо, скрипя колёсами. — А ещё самая главная просьба, — возвращает к реальности Хосока художник. — Я хотел бы, чтобы Вы мне попозировали. Это не лёгкий труд, конечно, но я готов за него заплатить. Могу либо монетами, либо едой. Это уже на Ваш выбор, — усмехается Мин и сворачивает, когда они подходят к городу, в котором уже шум стоит. — Похоже ты не такой уж и бедный, несмотря на то, что художник и бывший подмастерье, — усмехается Хосок и теперь идёт по правую сторону от парня. — Я и не говорил, что в кармане у меня не заваляется и монетки, — усмехается Юнги, что теперь заворачивает на оживленную улицу. — А тебе не страшно вести меня в свою же мастерскую? — вдруг задаёт вопрос Хосок, подходя ещё ближе к парню. — Мне? — удивляется Мин и поворачивается, всматриваясь повнимательнее в черты лица его собеседника. Да, он не прогадал — они у него действительно острые. — В моей мастерской было столько людей, что мне уже совершенно не страшно. — И какие же эти люди? — задаёт обычный вопрос Хосок и рассматривает улицу. У него не хватило сил, чтобы дойти до этого города. — О, от сирот до людей, у которых, как и у Вас, больше нет крыши над головой. Иногда кажется, что абсолютно все люди страшны и их порывы, мысли и решения могут быть неправильны и ужасающи. Но на то мы и люди, у которых есть возможность ошибаться, а потом исправлять эти ошибки. Мне кажется, что моя мастерская для многих — это обитель для того, чтобы они отпустили свои грехи. После неё все выходят с поистине чистой душой, — серьёзно говорит Мин и заворачивает в дворы.       Улицы очень узкие, могут поместиться по одному человеку только, так что они кое-как пробираются, и Юнги слышит смешок. — Тебе не кажется, что ты много на себя берёшь? По сути ты утверждаешь, что можешь отпустить грехи людей, что к тебе приходят, но ты не Бог, — напоминает Чон. — А разве для того, чтобы отпустить свои грехи, перестать чувствовать вину, обязательно нужен Бог? — с вызовом улыбается Юнги, оборачиваясь на гостя. Этот вопрос остаётся без ответа.       Художник открывает двери своей мастерской и отодвигает занавески, что сохраняли полумрак в помещении. Его не было всего два дня, а здесь уже своевольничает пыль, поднимаясь целыми табунами и прячась в самые неудачные места. Вдоль стен стоят уже опробованные холсты, как законченные так и не совсем. Масляными красками пахнет внутри, едкий запах скипидара въелся даже в стены. На двух мольбертах стоит ещё два холста, на которых только имприматура, а рядом лежат уже испорченные кисти из хвоста белки. Хосок тяжело вдыхает запах льняного масла и живичного скипидара, что настоялся в комнате, и закашливается. — Я сейчас открою дверь и окна, пущу сквозняк! — быстро говорит Мин и бросается к двери. Он к таким запахам привык. — Сейчас должно быть полегче… Ты можешь положить цветы прямо на пол и подниматься наверх. Я тебе покажу, где можно принять ванну, — неловко говорит парень и укладывает свою часть цветов на пол. Он уже даже придумал, где будет писать всё это. Художник проходит в соседнюю комнату, где уже стоят чистые подрамники и целый рулон холста. На полу лежат инструменты, которыми он пользуется, чтобы натянуть плотную ткань на раму будущей картины. — Где-то здесь, — он указывает рукой на один из углов мастерской, что хорошо освещался солнцем днём, а при закате можно было поймать прекрасные золотистые лучики. — Я хочу сделать постановку для твоего портрета. — Ты действительно хочешь написать мой портрет? — удивляется Хосок, на что получает злой взгляд. — У тебя красивые острые черты лица. У меня уже руки чешутся заняться этой работой, но столько всего нужно сделать, — вздыхает парень и поднимается наверх по лестнице, что находилась в этой комнате.       Наверху небольшая дверь, что вела в его квартиру. Огромная кухня, по которой валяются эскизы и акварельные этюды к крупным работам; небольшая спальня с мягкой кроватью, солнце падает прямо на ноги; ванная комната, в которой можно действительно принять ванну, если не сложно натаскать нужное количество воды. — Ты очень хорошо живёшь, — усмехается Хосок, что теперь может свободно дышать, и его горло не спирает сильный запах скипидара. — Наследство, — пожимает плечами Юнги и показывает всё своему гостю, пока сам спускается в свою любимую мастерскую.       В самой мастерской подготавливает место для будущей постановки, подвешивая на стенку длинную, когда-то белую, ткань, раскладывает по ней собранные цветы в нужном порядке, понимает, что этого недостаточно для полной его задумки, но уже всё продумал в голове. По лестнице спускается Хосок, что прикрыл полотенцем бедра. Он держится за деревянный поручень и внимательно смотрит на парня, что никак не мог понять, куда положить несчастную ромашку. — Левый край, — хрипит Хосок, играя бровями, стоит только художнику на него повернуться. — Почему Вы.? — запинается Мин, сразу же отворачиваясь, глупо моргая. Он не в первый раз видит обнажённых мужчин, но всё же не хотел бы нарушать чужое личное пространство. — Ты мне не дал вещей, в которые мне стоит переодеться, — усмехается Хосок на реакцию мальца и поднимается обратно, специально сверкая своими бёдрами, думая, что может совсем уж засмущать парня. — Ему ещё и вещей дай, — наконец бурчит Юнги и поднимается наверх, следом за гостем, которому нужна помощь.       Приступают к работе они только поздним вечером, когда Мин наконец смог уговорить мужчину начать работать. Ему пришлось его накормить и даже немного попускать слюни на соблазнительное и крепкое тело. Хосок помог ему натянуть холст на подрамник и поставить его на низкий мольберт, разложить по новому цветы и даже сделать пару набросков с его участием в виде натурщика.       С восходом утреннего солнца, юный художник принимается за работу. Когда ты стоишь перед чистым холстом, всегда волнительно мешать нужный тебе цвет, а после подносить кисть к полотну. Но в тоже время ты понимаешь, что если не начнёшь работу уверенно, что из этого ничего не выйдет. Юнги выдыхает и прикасается кистью к холсту, втирая нужный цвет в крупное зерно полотна.       В это время Хосок приносит ему кружку душистых трав, для настроения, по его словам. Парень им командует, как может — усаживает, как ему надо, как обговорили это ещё вчерашним днём, приглядывается внимательно под таким же серьёзным взглядом. — Сколько тебе лет? — через некоторое время с начала работы спрашивает Хосок, не двигаясь. — 19. Вам? — не отвлекаясь, вежливо спрашивает художник, нанося общими чертами плоской кистью, где, что будет написано в будущем. — Чуть больше, — хрипло усмехается Хосок и двигается, за что на него недовольно шипят. — Понял, понял.       Юнги прописывает фон, придавая ему глубокий лазурный оттенок, хотя перед ним только белая некогда ткань. Сразу же впитывает от неё рефлексы для всех объектов и внимательнее вглядывается в натурщика, что вот-вот снова заснёт. — Почему Вы оказались без крыши над головой? — хрипит занятый работой Мин. — Потому что совершил очень много ошибок, за которые мне пришлось заплатить именно так, — недовольно отвечает Хосок, стараясь даже не шевелить губами.       Юнги прописывает тонкой плоской кистью черты лица мужчины. Открытые глаза с хмурыми тёмными и угловатыми бровями, острый нос со скулами, губы в форме сердца, что могут нежно ласкать приятную на ощупь кожу… Тёмные длинные пряди волос, практически цвета вороньего крыла, и вечернего леса цвет глаз. — Каких ошибок? — продолжает интересоваться Юнги, вырисовывая острый нос. — Не твоё дело, — резко говорит Хосок, но смягчается. — Я не хочу об этом говорить. Это мои ошибки. — Я понял, — поднимает руки художник и обратно приступает к работе, намешивая вместе нужный цвет. Размывает в масленке кисть, выдавливает на палитру нужные цвета, в соотношении с цветовым кругом, и добавляет масла и лака к пигменту. — Что ты сейчас делаешь? — теперь интересуется Хосок. — Намешиваю санкирь, — просто отвечает художник, а после поясняет: — Санкирь — это цвет кожи. Её чаще всего используют в иконах, но мне так понравилась эта техника, что я часто ей пользуюсь при написании портретов.       На палитре смешиваются совершенно неподходящие друг другу цвета, что создают яркий контраст, чтобы в итоге получить абсолютно нужный цвет кожи натурщика. Не дрожащей рукой, Юнги наносит первый мазок, подаваясь неожиданному порыву — он уходит в свои мысли, не реагирует ни на что, кроме света, что падает на его натуру. Своей кистью пробирается во все нужные ему места, показывая каждую неточность чужой кожи. С особой любовью отображает в написанных глазах полное отчаяние, которое связано… С любовью. Он хочет, чтобы его Хосок был таким. Отчаянным романтиком с разбитым сердцем, кое он по кусочкам собирает после каждого человека рядом с ним.       Юнги прописывает каждую ресничку на красивых глазах и улыбается, искренне улыбается, когда закатное солнце освещает эти глубокие глаза. Да, художник был прав, описав их цветом вечернего леса. Солнце уже садится за горизонт, а кроны освещают последние лучи, пока стволы деревьев остаются в тени, без любви яркой звезды. Это то, что ему так было нужно. Цвет опечаленной коры, что осталась без очередного внимания.       Хосок в его глазах — брошенный мужчина, что сбежал от той, что разбила его сердце, отдавая мелкие осколки. Хосок для него — это человек, что раздавал своё сердце всем, а для него последнего кусочка уже и не осталось. И тогда он настолько стал чёрствым, что даже и не заметил такого изменения. Ему больше нечего дать миру, если не своё сердце. Но каждый кусочек разбросан по миру. Только вот Юнги готов помогать долгие годы их искать, возвращать и каждый гребаный раз реставрировать огромное сердце, которое на такой долгий период хватило.       Только людей Мин читать совершенно не умеет, хотя понимает, что его Хосок сильно отличается от того, кто сидит перед ним.       Кисть гуляет по холсту, даже когда наступает глубокая ночь. Хосок уже давно покинул мастерскую и видит седьмой сон, пока юный художник аккуратно выводит каждый лепесточек полевых цветов. Тонкими линиями стебли хрупкие прорисовывает, в голове свет солнечный продумывает и пишет его поверх всего. Не замечает, как время медленно проходит за работой. Не замечает вообще ничего, работает на автопилоте. Есть, спать, снова работать. — Ты не меня рисуешь, — вдруг говорит Хосок, что всё это время слонялся по дому призраком, молча приглядывая за художником. — А я и не рисую, — недовольно фырчит Юнги, откладывая кисти в сторону. — А что тогда делаешь? — Пишу, — хрипло отвечает, разглядывая черты лица его натурщика. — Но не меня. Он… Другой.? — Нет, это ты. Но с придуманной мною историей, — довольно усмехается Мин. — Я художник, и я так вижу.       Хосок внимательно разглядывает холст. Ему неважно, как прописаны цветы на фоне, у его лица. Ему интересно, как написан он. С каким выражением лица, глаз. Ему важно только это. — Художник — это и писатель, и танцор, и флорист, и актёр, и психолог, да кто угодно! Художник даже покруче актёров иногда, — усмехается снова Юнги. — Мы можем быть, кем только захотим, благодаря тому, что делаем, что создаём. Поэтому не возмущайся. Я делаю то, что хочу. Что-то не нравится, не смотри, — вдруг совсем обиженно сообщает юный художник, возвращаясь к своей работе.       Хосок ходит вокруг него целыми днями, заставляя есть и спать, потому что за работой мастер совсем не следил за временем и собственными потребностями. От безделья мужчина начал разбирать вещи в мастерской, расставляя холсты вдоль огромных окон, перекладывая нерабочие кисти в шкафчик, который успел починить, ведь он столько дней пылился со сломанной дверцей и дырой прямо в стенке. Чон привёл в порядок холл мастерской, стараясь не заходить лишний раз туда, где работает Юнги. Но любопытство всегда было выше него, когда он позволял себе заглядывать к парню лишний раз.       Под глазами расцвели тёмные круги, на щеке масляная краска, а в зубах зажата очередная кисточка. Твёрдой рукой художник выводит лепесток ромашки и отходит в сторонку, желая посмотреть на всю картину в целом. — Думаю, что мне нужно немного затемнить фон, выделяя цветы на первый план, — вслух рассуждает Мин, заметив в дверях своего натурщика, на которого практически не обращал внимания во время своей работы. — И так очень хорошо, — пожимает плечами Хосок, убирая веник на его законное место. — А будет ещё лучше, — усмехается художник и потягивается.       Чон с замиранием сердца наблюдает за той интимной полоской волос, что спускается под пояс брюк парня, и старается взгляд свой подальше отвести. Нельзя. Нельзя даже думать о нём в таком ключе. Кожа у Юнги бледная, практически прозрачная. На руках видно все вены, а по тонким кистям они складывают сложные узоры. — А теперь можно завалиться поспать на подольше, — выдыхает Мин, не желая больше работать. — Как проснусь, так перепишу фон и покрою лаком. — Очень хорошая идея, — неловко подтверждает Хосок и помогает юному художнику убрать все инструменты на нужные места. — Я могу пока разобрать твою постель… — Было бы… Очень неплохо, — искренне улыбается Юнги и убирает чёлку со лба. — Я скоро поднимусь, — уверяет он мужчину, что уже поднимался наверх. Тот даже не обернулся, но что-то буркнул в ответ.       Хосок взбивал пуховую подушку хозяина, когда тот зашёл в спальню. Мимолетная улыбка, и он уже стягивал через голову свою лёгкую хлопковую рубаху, в которой работал. Переводит взгляд на застывшего у его постели гостя, смотрит вновь на себе и поднимает брови. — Что-то не так? — щёки младшего покрываются румянцем. — Всё нормально, — Хосок замечает красноту щёк, настолько яркую и притягательную. — Просто своими руками ты создаёшь такую красоту, но не замечаешь насколько прекрасен сам… — Что, прости? — совсем смущается Юнги и прикрывает щеки холодными руками. — Не говори таких слов… — Почему я не должен? Это чистая правда. Ты столь прекрасен, что чужие сердца могут замереть навсегда. То, как ты внимательно смотришь на то, что рисуешь… То есть пишешь… То как при свете солнечного дня у тебя блестит твоя тонкая кожа… Как ты пишешь, словно играешь на самом сложном инструменте и создаёшь беззвучную музыку, которую можно увидеть на холсте… — мужчина приближался с каждым шагом и нежно убрал чужие руки от лица. Поцеловал каждый пальчик своими сухими и потрескавшимися губами. — Ты вовсе меня смутил своими речами, — скромно говорит Юнги и смотрит на свои руки в плену других. — Я старался, — довольно хмыкает Хосок и вдруг их взгляды встречаются. Когда-то мама старшего рассказывала, что на его пути встретится человек, посмотрев в глаза которого хоть раз, ты поймёшь, что это твой человек. И он искал среди множества партнёрш, чтобы найти этого человека в поле и осознать в пыльной спальне над мастерской.       Хосок медленно приближается и накрывает своими губами чужие, крепче сжимая в своих ладонях тонкие пальцы, опасаясь, что ему не ответят. Но Юнги ловко вытаскивает свои руки, чтобы обвить крепкую шею своего мужчины. Он нежно, совсем неумело отвечал на поцелуй, его губы мягко ласкали, а сквозь маленькие поцелуи шептали слова, что вслух грешно произносить, слишком волнительно.       Мужчина подталкивал парня к постели, раскрывая его губы и врываясь своим языком. Он горячими ладонями гулял по худощавому телу, обжигая, кожу ожогами снимая, слой за слоем. Он горошинки набухших сосков покусывал и целовал, покрыл молодого парня поцелуями сверху донизу и всё шептал о том, какой он замечательный. А ведь наутро задумается о том, что из-за этого мальчишки слабину дал, ему несвойственную, ругать себя будет за то, что позволил так сильно приблизиться к нему и привязаться.       Юнги стонет под его губами и ерзает, к себе ближе прижимает, втереть, вжать в себя пытается, все кажется, что недостаточно близко. Смущается при этом жутко, чувствует, как по подбородку слюна их смешавшаяся течёт, и краснеет ещё гуще. Он пальцами в себя все тепло вбирает, в мужчине утопает, позволяет себе растаять, словно масло на солнце. Крепче за него держится и в восторг приходит, когда Хосок снимает и с себя лёгкую рубашку, под которой мышцы крепкие напряжены. С ума сходит от того, как этот мужчина его обнимает, продолжает целовать и бесстыдно возбуждает, от того, как ловкие чужие пальцы помогают ему с первым своим возбуждением справится, с первым полётом. Ведь в этот момент он действительно почувствовал, что ещё пара секунд и… Взлетит…       Взлетит так высоко, что сможет оттуда узреть не только их вдвоём, но и весь город, что их окружал. Весь мир.       Под прикосновениями тёплых рук он погрузился в крепкий сон, дыша в разгоряченную грудь мужчины, что так особенно его обнимал. Но среди ночи открывает глаза от того, что Хосок резко дёргается, вырывая и его из сна. Внизу стоит грохот и слышно много мужских голосов. — Чон Хосок! — громко рычат откуда-то снизу. И Юнги готов поклясться, что почувствовал, как Хосок сначала напрягся всем телом, а после резко холодным стал. Он не знал, что делать. Либо вставать и бежать, сломя голову, выпрыгивая в окно с пыльными стёклами, либо своим телом закрывать парня, что сердце его под свой особый золотой замок заключил. Ладони покрываются липким холодным потом, и он наконец поднимается с подушек и, на удивление, горячо шепчет Юнги на ухо: — Сиди здесь, мальчик мой. Они пришли за мной. На этот раз и Юнги покрылся холодным потом, когда вслед услышал громкое снизу: «Обыскать весь дом и найти его!» — Нет, не иди туда, прошу. Я могу спрятать тебя, Хосок, прошу… — он перехватывает чужую руку и тянет к себе. Хосок уже накинул свою рубашку. — Внизу стоит портрет, написанный тобой. Они знают, что я здесь, а если не найдут меня, то сделают больно тебе, — горячо зашептал, несмотря на парня. — А я им это не позволю и не прощу себе, — хрипло продолжил, поднимая взгляд и перехватывая чужие пальцы. — Чон Хосок, не прячься! — говорил злой голос, каркающий такой, что был всё ближе. Юнги только сейчас понял, что в первый раз слышит полное имя его мужчины. Хосок выворачивает руку и выбегает из спальни, нос к носу сталкиваясь с огромным мужчиной, у которого борода цвета зрелого пшена. Тот перехватывает Чона и своими сильными руками кидает его через лестничный проем.       Кровь в жилах холодеет, стоит Юнги увидеть, как Хосок пропал с его глаз моментально. Подрывается с постели и бежит к месту, где только стоял Чон, перегибается через перила и смотрит на то, как мужчина с бородой нависает над Хосоком, усмехаясь: — Ах ты, негодяй полоумный! Думал, сможешь нас вокруг пальца обвести? — Там ещё один! — кричит кто-то и тычет пальцем в сторону Юнги, у которого глаза округляются. Сам не помнит, как рванул обратно в спальню, дверь закрыл и в одних только трусах пополз на крышу своего дома, корябая колени о брусчатку, заливаясь горячими слезами, что сами текли по его щекам, пока двое мужчин затаскивали его обратно в дом, за волосы. За ним шёл кровавый след со спины. На руках Юнги выносят в его мастерскую. Он совсем перестал брыкаться, потому что поврежденная кожа безжалостно ныла, взгляд поднимает на Хосока, которого, как и его, на колени поставили, руки сзади держат. — Кто же это, Хосок? — спрашивают мужчина каркающий голос. — Тот, кто помог тебе сбежать со всем, что наворовал у нас? Куда же вы тогда все добро спрятали? Ты же знаешь, что у своих же воровать нельзя, — цокает.       А Юнги думает о том, что же он знает о Хосоке. Понимает, что тот любит жареные свежие яйца, что у него глубокие тёмные глаза, в которых тайна спрятана. А что ещё он знает? Да ничего. Что про семью Чона знает? Ничего. Да он его полное имя только несколько минут назад впервые услышал. Хосок для него — незнакомец, которого он умудрился так наивно в сердце своё впустить. Сначала дома у себя приютил, потом позволил научить себя летать. Какой же он глупец!       Юнги не сдерживает своего разочарованного вздоха, и слёзы его снова в глазах появляются. Он смотрит внимательно на мужчину, заламывая брови у переносицы. Ничего понять сам не может. — Он ни в чем не виноват, — хрипит Хосок, что взгляд встревоженный находит, встречает. — Всё, что я у вас взял я спрятал в заброшенной деревне, отсюда недалеко. Дом без крыши, а рядом пристройка, в которой все и лежит. Только не трогайте его! — последние слова он просто рычит и смотрит на крупного мужчину, что с каркающим голосом. Волосы у него темнее ночи, как и глаза, крупные черты лица и в других обстоятельствах этого мужчину можно было бы назвать привлекательным. Но явно не сейчас, когда его лицо скривило от неудовлетворенности от ответа. — Почему не стоит трогать такого прекрасного мальчика? — говорит мужчина и переводит взгляд на зареванного Юнги. — Хорошо сложен, красивые губки, думаю, хорошо берет в рот. Что скажешь, Хосок? — дразнит, поступая совершенно низко. — Отмыть от крови, слез и твоего запаха и можно поразвлечься. Что думаете, мужики? — усмехается совсем по-злому, подходит к Юнги и приподнимает его подбородок. Но мальчишка взгляда с Хосока не сводит, не моргает. Ему страшно до безумия. На него смотрит 2 пары одинаковых глаз — Хосока, что с ужасом смотрит на своего мальчика, и Хосока, что смотрит на своего создателя прямо с картины. В какой-то момент, Юнги признается, что хотел бы, чтобы Чон смотрел на него, как на его портрете.       Но поздно замечает, что в его глазах неожиданно проскальзывает боль, а вид на портрет резко закрывает один из мужчин, в руках которого блестит холодный металл. На светлой рубашке медленно расплывается роза из крови. Юнги уже не слышит собственного крика, не может более двигаться — смотрит только на то, как в глазах Хосока меняется тысяча эмоций. Боль сменяется страхом, осознанием, а после любовью и нежностью. В последние мгновения своей никчемной жизни Хосок смотрит на своего мальчика так, надеясь, что ему не будет слишком страшно и больно. В последние мгновения, он думает только об этом и о том, насколько жалок он. Ведь его необдуманный поступок привёл к тому, что сейчас по рубашке течёт его кровь, а в глазах неожиданной любви плещется бесконечная боль, своим криком он оглушает всех присутствующих. По щеке бежит горячая слеза, когда его тело содрогается от того, что вытаскивают некогда холодный металл, нагревшийся от его крови.       Некоторые капли попадают и на владельца оружия, и на портрет, что все ещё был сзади и смотрел на Юнги взглядом, которым больше никогда на него не посмотрит Хосок.       Он тянется руками вперёд, вырывая их из мёртвой хватки и хватает тело своего мужчины, прижимая к себе. Вокруг резко стало пусто, тихо и тускло. Навсегда.

***

— Это картина молодого художника Мин Юнги, что погиб при весьма странных обстоятельствах. На ней вы можете увидеть портрет незнакомца и следы крови прямо на ярких цветах, что прописаны на переднем плане. У этой картины есть очень странная история, что капли крови принадлежат как раз этому мужчине, чей портрет и написан на холсте. Но как он погиб неизвестно, но есть предположения, что этот человек Чон Хосок, известный вор того времени. Никто не может утверждать это, потому что неизвестно, как выглядит этот человек, но известны его ужасные «подвиги». Накануне своего исчезновения со строк истории, этот мужчина украл у собственной банды украшения королевы тех лет. Там было ожерелье с огромным гранатом, которое мы увидим с вами в следующем зале. — Юнги, с тобой всё хорошо? — спрашивает Чимин, что стоял рядом со своим лучшим другом и внимательно слушал экскурсовода.       В глазах Юнги читалась сильнейшая боль от одного только взгляда на портрет. Его рот непроизвольно открылся, и он уже не мог оторвать слезившихся глаз от глаз, что смотрели прямо на него с особой тоской и тайной. Пересилив себя, он смотрит на свои руки и видит на них кровь, которой там быть не должно. — А как погиб сам художник по одной из самых известных версий? — спрашивает кто-то из толпы. — Говорят, что он погиб сразу после этого человека с картины. Говорят, что он покончил с собой после нескольких дней полного сумасшествия от горя из-за потери любимого человека. Это его последняя картина, которую смогли найти, а у него их немалое количество, хотя художнику было всего девятнадцать лет на момент написания. Поэтому многие говорят, что есть возможность того, что художник и вовсе не умирал. Чимин смотрит на своего друга, что не мигая прожигал взглядом полотно, а потом усмехается и толкает его локтем в бок: — Может этот художник и есть ты? У вас одно и тоже полное имя. Но Юнги не отвечает на его вопрос, даже взгляд с картины не сводит, точно зная, что на ней сам Чон Хосок.