Ныряние снежного медведя

      Морозный ветер клубится вокруг, снежными вихрами от земли поднимается, пробирает до костей; а даже если утихает ненадолго, сам воздух настолько холодный, что раз вдохнёшь — и весь изнутри словно инеем покрываешься.       И всё вокруг — в снегу.       В Истмарке зимой и так холоднее, чем во всём остальном Скайриме, но в канун Праздника Новой Жизни морозы достигают своего пика.       Килли успел пожалеть уже не один раз о том, что рассказал Таарину про то, как норды встречают приход нового года, но сейчас, стоя на верхушке пускай и невысокого водопада посреди ночи, когда особенно холодно, окружённый пышущей ледяным паром водой, жалеет ещё сильнее.       А Таарину будто бы всё равно. Он скидывает с себя всё, кроме исподнего, складывает с остальным скарбом под особенно большой валун, и, подойдя к самому краю водопада, раскинув руки прыгает.       Брызги достают до верха, и Килли ёжится, смахивает их, растирая замёрзшее лицо, а потом смотрит вниз, и дыхание перехватывает уже не от холода.       В лунном свете татуировки на груди Таарина мерцают магическим свечением, мокрые волосы липнут к лицу, делая его выражение ещё более хищным, опасным, притягательным.       Он убирает мешающие пряди, и Килли, словно зачарованный, оторваться не может от созерцания длинных пальцев, увитых венами, накачанных рук.       Таарин запрокидывает голову, словно подставляя ночному усыпанному звёздами небу, и Килли почти готов прыгнуть следом, лишь бы повторить языком линию выступившего кадыка. Спускается взглядом ниже, и щеки заливает жаркий румянец, и досадно, что не увидеть ничего больше, ниже тёмной линии волос в низу живота.       Таарин похож на обратившегося нордом дракона, и он уже не первый раз ловит себя на мысли, что, может, Седобородные не правы, как не правы и легенды. Может, и нет никаких драконорождённых, а есть такие, как Таарин, что просто притворяются смертными.       В этот самый момент он попадается в ловушку чужого взгляда, и жар расползается ниже. Килли уже почти готов поверить, что всё это представление — для него.       — Прыгай ко мне! — Таарину не нужно даже повышать голос, чтобы Килли его услышал, несмотря на гул падающей воды.       И Хирсин его знает, то ли это из-за силы Довакина, то ли из-за того, что Килли так сконцентрирован на нём.       — Ну уж нет, спасибо, — Килли ёжится и даже представлять себе не хочет, если ему так холодно здесь, каково там.       — А как же традиции? Ты же сам мне целую лекцию недавно прочитал, — Таарин смотрит не отрываясь, чуть склонив голову на бок, и от хитринки в его взгляде, в усмешке, тронувшей губы, Килли готов застонать.       — Эти традиции не для того, у кого прабабка была редгардом, — парирует, но уже куда менее уверенно.       Оказаться рядом, в сильных жарких объятиях, перспектива весьма и весьма приятная.       Он бы даже сказал, долгожданная.       — Я тебя согрею, — почти шепчет, но Килли словно тёплым ветром обдаёт. И смотрит.       Смотрит так, что ещё пару шагов, неосознанных совершенно, и уже совсем близко к краю.       С того раза, в Солитьюде, они так и не были близки в полной мере. Да, было примирение на празднике сбора урожая, и после этого несколько раз им удавалось побыть вместе, но… То ли Таарин, боясь снова сделать больно, принудить, совершенно не наступает, то ли сам Килли до сих боится… боялся.       Таарин давно и как-то слишком незаметно стал центром его жизни, но теперь, теперь, всё по-другому.       Сначала было легко прикрыться тем, что его клиент — самый почитаемый герой Скайрима, и кто бы им не заинтересовался, но очень скоро это переросло почти в одержимость. Он стал брать все заказы на его почту, иногда выкупая их у других гонцов, и всегда, будто ведомый древней магией, находил его.       Далеко не сразу Килли понял, что Таарин не такой уж идеальный герой, каким его рисует большинство. Это угадывалось в местах, где он его находил, в людях, отправлявших ему письма, но… Но для Килли, за всю свою жизнь не укравшего даже сладкого рулета и не обидевшего никого крупнее соседской курицы, оказалось абсолютно наплевать на это.       Не бывает идеальных людей. И героев идеальных не бывает тоже.       Настоящих, по крайней мере, а не прославленных в лживых балладах.       Таарин же, если и творит зло, то и добра приносит не меньше.       Да что там, весь этот мир жив только благодаря ему!       Килли должен был испугаться. Должен был убежать и отказаться от своего восхищения. Должен был до того, как понял, насколько глубоко увяз в своих чувствах.       Насколько они на самом деле сильны.       Должен был возненавидеть после того, как Таарин взял его силой в своём доме, обвинив в шпионаже.       Килли вспоминает, и по телу пробегает морозец страха, но в то же время… в то же время оно наполняется сладкой истомой. Потому что даже тогда ему понравилось.       То, как легко Таарин управлял им, как сильно хотел его, с какой страстью брал. То, что это был он.       Этого хватило, чтобы Килли насладился.       Он смирился с принуждением, но оказался не готов к тому, что, проснувшись, не найдёт рядом.       Почувствовал себя одним из многих, кто его окружает, и если раньше ему казалось, что этого будет достаточно, то после всего произошедшего… после того, как понял, насколько сильно полюбил, прикипел каждой клеточкой и не получил в ответ того же, сделал то, что умел лучше всего.       Убежал.       Бежал, даже когда Таарин пытался догнать, потому что боялся. Одинаково боялся и того, что норд не чувствует к нему того же, и того, что чувствует.       Усмехается, пряча улыбку в вороте походного зимнего плаща.       Ну не дурак ли.       Таарин — ассасин Тёмного Братства, убивший императора, вор, о чьих навыках ходят легенды, норд, предпочитающий компании смертных, драконов, а чего Килли на самом деле боялся, так это что его оттолкнут.       Наверное, в его душе тоже таится тьма.       Почему иначе Таарин кажется ему ещё притягательнее после всего?       В нём граней — не счесть. И каждую Килли хочет познать. Молится всем девяти богам, чтобы времени хватило, хотя что-то подсказывает ему, что если Таарин не охладеет, то найдёт способ продлить жизнь обычного гонца.       А тот тем временем ныряет, будто и правда снежный медведь, и выплывает ровнёхонько в отражении лун на воде.       — Выходи и погрейся у костра! Ты же себе все кости отморозишь! — Килли приходится кричать, чтобы Таарин услышал.       — Не раньше, чем ты присоединишься ко мне, — и снова эта хитрая улыбка.       Хищная, словно у дикого зверя.       Дразнит или же вынуждает?       Обещал, что не тронет, пока Килли сам не захочет, а теперь сводит с ума, каждый раз так близко, и всё же…       Словно под действием чар, Килли стягивает с себя одежду медленно, наслаждаясь тяжелеющим взглядом норда, и, вдохнув поглубже, делает шаг с обрыва.       Это холодно настолько, что кожа огнём горит.       Дыхание спирает, но воздух будто и не нужен. Он чувствует погружение, старается проплыть как можно дольше под водой, давая ей забрать всё ненужное. Всю шелуху, оставив только его.       Килли подплывает к Таарину и, бесстыдно прижимаясь к нему, целует. Подставляется под объятия сильных рук, и да, это ещё лучше, чем он мог представить.       Таарин будто силой себя от него отрывает и тянет, всё ещё соприкасаясь лбами:       — Давай к костру, не прощу себе, если ты заболеешь.       Килли фыркает, он всё же норд и, в отличие кое от кого, вырос в Скайриме, но всё же послушно плывёт к берегу.       Костёр Новой Жизни горит, заботливо разожжённый последними ныряльщиками, и даже есть пара меховых топчанов и грубо стёсанных табуреток.       Да, за прошедшие века празднующих становится меньше, но всё же Килли странно рад тому, что старые традиции не забываются.       Он трёт висящий на шее медальон Талоса, за который легко мог бы попасть в тюрьму, и смотрит на усеянное звёздами ночное небо.       — О чём задумался? — Таарин отряхивается, словно огромный пёс, а потом просто берёт и стягивает с себя мокрые тряпки, оставаясь совершенно голым.       Килли смущённо отворачивается, хотя исподволь всё же подглядывает, и мысли моментально расползаются хуже тараканов в таверне его деревни.       — Я… мне нравится, что некоторые вещи не меняются даже сквозь века. Несмотря ни на что, — тянет руки ближе к костру, и теперь залитое краской лицо можно оправдать идущим от брёвен жаром.       Хотя зачем ему? С Таарином он может быть самим собой.       Таким, каким даже самому себе боялся показаться.       Тепло костра, потрескивание брёвен и совсем чуть-чуть, наверное, магия праздника делают его честнее. Храбрее.       — А ты знаешь, что норды не просто сидели у костра, чтобы согреться? Ведь ныряние нужно было совершить три раза. Два — в Виндхельме, и только один — здесь.       Таарин смотрит на него задумчиво и улыбается немного грустно.       — Нет, — и действительно, откуда бы. — Расскажи.       — Они танцевали, — сам не знает, откуда это в нём берётся, но… — Могу показать.       Таарин только кивает, всё так же не спуская взгляда.       Следит за каждым движением Килли.       А он сам будто напился терпкой медовухи. Раздевается догола тоже, подходит к Таарину ближе и закрывает глаза.       Представляет музыку, сладкую, тягучую, и, повторяя руками каждый изгиб тела, изворачивается, словно змея. Тянется за сложенной лодочкой ладонью и смотрит.       Снова оказывается пойманным и вздрагивает, сглатывает наполнившую рот слюну, продолжая двигаться.       Двигается кругом, даёт рассмотреть всего себя и плавится под чужим взглядом, что жарче пламени за спиной.       И ему так хорошо. Так уютно холодной ночью посреди морозной пустоши, что он смеётся и, подойдя вплотную, усаживается не на топчан рядом, не на табурет, а прямо на Таариновы колени.       Он чувствует, как напрягается под ним сильное тело, но только ближе льнёт, обхватывает чужие бёдра ногами, руками обвивая шею.       — Сюда могут прийти, — Таарин предупреждает непонятно кого, сдаваясь, когда Килли мурлычет что-то ему в шею, и перехватывает его руками до хруста рёбер.       Ему-то уж точно плевать на случайных зрителей.       А после месяцев воздержания плевать и Килли.       Он слишком долго ходил вокруг да около, новую жизнь нужно начинать без сожалений.       — Я люблю тебя, — шепчет, зарываясь пальцами в его волосы. — Я так давно люблю тебя, — приникает губами, но на этот раз поцелуй вовсе не целомудренный.       Он жадный, нетерпеливый, и то, что Таарин ему позволяет, пьянит лучше всякого эля. Он облапывает его плечи, сильные руки, торс, повторяет кончиками пальцев линии татуировок и не перестаёт старательно вылизывать чужой рот.       Он выгибается, когда ладонь Таарина ложится на его поясницу, и стонет в губы, и запрокидывает голову, подставляясь под расцветающие багровыми следами поцелуи на шее и ключицах. Он подаётся вперёд, задыхаясь, когда чужая ладонь обхватывает его, когда он, проехавшись бёдрами, чувствует желание Таарина.       — Ты уверен? Я не смогу больше… я не.., — Килли прикладывает к его губам палец и улыбается.       Может, он и правда отвратительный. Хотел добиться именно этого, чтобы Таарин дрожал, сжимая его в объятиях, чтобы потерял остатки контроля и, вжимая в себя, повторял языком линию челюсти, целуя невесомо особенно чувствительный участок кожи за ушком.       У Таарина столько возможных любовников и любовниц, но он выбрал его. И несмотря на то, что Килли не сидит дома и не ждёт покорно его прихода, Таарин всё равно любит.       Таарин позволил ему стать своей слабостью.       — Всё хорошо, я не боюсь. Я хочу этого.       — Здесь? — норд прихватывает зубами мочку, несильно, но у Килли всё равно вырывается придушенный стон. — Где нас могут увидеть?       — Мне плевать. Пусть видят. Даже хорошо, если увидят, — Килли не отстаёт от него, оглаживает руками сильные плечи. — Будут знать, что ты только мой.       Таарин тихо смеётся, утыкаясь носом в его ключицу.       — Кто бы мог подумать, что мой тихоня-гонец вот так заговорит.       На короткое мгновение Килли становится страшно. Страшно не оправдать чужие ожидания, оказаться не таким хорошим и чистым, но он смотрит Таарину в глаза, и все его страхи уносит дымным ветром костра.       Потому что Таарину тоже всё равно. Добрый он, злой. Плохой или хороший.       Таарину нужен он.       И Килли отдаётся ему. Весь. Без остатка.       Выгибается, стонет, его кожа горит от жадных поцелуев, прикосновений, но и сам он не отстаёт.       Всю его неопытность и неловкость смывает так давно сдерживаемым желанием.       И даже если ему будет больно. Он жаждет этой боли.       Он тянет его за заплетённые в косички волосы, обещая себе вплести свою прядь в следующий раз и углубляет поцелуй. Перехватывает, ведёт, и Таарин поддаётся, урча, словно большой кот.       Подхватывает его под ягодицы и удобнее усаживает на себя. Сжимает до синяков, когда Килли прокусывает его нижнюю губу.       И так жарко, будто они в пустыне Хаммерфелла, а не посреди Скайрима.       Он тоже целует, тоже оставляет следы, пускай и неумело, Таарин терпит, усмехается пару раз, но ловит возмущённый взгляд Килли и сам показывает, где ему будет приятнее и как.       Сам в это время сминает его ягодицы, сжимает, проталкивается между и глухо стонет.       Им обоим мало.       Килли первый, перехватив ладонь Таарина, щедро смачивает её слюной, облизывает каждый палец, каждую фалангу и направляет, не разрывая взгляда, вниз.       Свою облизывает тоже и, чуть сместившись, обхватывает разом оба члена.       Получается не слишком умело, всё же Таарин выдающийся не только в плане боевых качеств, но им обоим хватает, чтобы потерять голову.       Килли, по крайней мере, уж точно.       В здравом уме он не подставлялся бы так охотно под чужие пальцы. Не смотрел бы затуманенным взглядом и не сжимался бы весь, ловя ответный.       Он больше не боится.       Он давно уже не боится.       Килли сам насаживается на пальцы, а когда Таарин двигается, задевая что-то внутри него, откровенно, громко стонет.       Притирается ближе, облизывается, так хочет снова ощутить тяжесть его возбуждения на языке, но… Таарин добавляет сразу два пальца, и Килли просто перестаёт соображать.       Килли концентрируется весь вокруг его пальцев, подаётся сам, и когда терпеть уже нет мочи, сам просит.       Выстанывает на ухо, и когда Таарин приподнимает его, приставляя головку ко входу, сладостно вздрагивает.       Сам опускается на пульсирующий от желания член. Медленно и, как ему кажется, до конца. Кажется…       Таарин же, видя, что его дыхание выровнялось, перехватывает за талию и опускает ниже, насаживает до основания рывком.       Небо — разноцветными искрами залито.       Килли сжимается вокруг Таарина и постепенно, с каждым заботливым поцелуем, с каждым оглаживающим движением плавится. Расслабляется и теперь уже сам хочет больше.       Хочет как тогда, сильно, неуправляемо.       Таарин понимает по одному только взгляду.       Таарин больше не сдерживается и, фиксируя его бёдра руками, срывается на бешеный ритм.       Килли плевать, услышат ли их или увидят.       Килли стонет в голос и, сжимаясь сильнее, выгибается до хруста в пояснице. Сам насаживается, старательно, почти кричит, когда Таарин зубами терзает его соски, и кончает, сладостно содрогаясь и шепча его имя. Таарину хватает этого, чтобы кончить тоже, и Килли с каким-то извращённым удовольствием чувствует, как внутри него разливается чужое семя.       Как оно стекает по бёдрам, стоит норду вынуть член. Килли нравится это чувство.       Чувство — что он полностью принадлежит Таарину.        — Ох! Древние нордские традиции прекрасны! — он запрокидывает голову и снова хитро на него смотрит. — Повторим?       Килли и хотел бы возразить, и сказать что-то о благовоспитанности, но какое ему до всего этого дело, если он наконец-то вместе с тем, которого любит?