Красками белыми, желтыми, красными.

      Она была для нее всем. Ее музой, ее песней, ее кистью и чем-то ещё таким далёким, возвышенно-прекрасным. Александра с упоением наблюдала за точечным силуэтом, что постепенно облачался в тяжёлый груз платьев.       Случалось, что Горбачева сама одевала Алёну, если той была нужна помощь. Нечаянно касаясь бархата кожи, она любовно сводила на веснушчатой спине шнуровку нижнего корсета. Старалась затянуть как можно нежнее, чтобы алых следов было меньше. Но она знала, что как только корсет упадет к ногам русоволосой, на рёбрах, талии и груди точно останутся болезненные отметины — дань моде и искусству и наверное, даже самой Александре. Она была чудесна во всем: и в лёгких шелках ночной сорочки, и в ”воскресном „ платье, и в обилии кружев и воланов бального убранства. Ещё чудеснее она казалась Александре в кисейном полотне при тусклом освещении нескольких свечей около честерфидла. Полупрозрачные волны мягко обвивали послушное тело, собирая на себе теплый желтоватый свет. И от этого Алена была ещё сказочнее обычного.       Она — яркая деталь. В мрачной сырой комнате, на холстах и в жизни Александры. Деталь, привлекающая взор, манящая и трепетно — желанная. Александра любила свои картины, каждого и каждую, кто с них смотрел, однако сердце ее замирало только при виде роскошных, русых с золотистым отливом кучерей.

Художница, влюбленная в искусство и натура, влюбленная в художницу. Чудесно.

      Так и сегодня. Алена лежала на кожаном диване и задумчиво смотрела на небрежно сорванные васильки. Букет стоял почти что рядом с ней — на небольшом пуфе. — Знаешь, у тебя очень красивые глаза. Александра звучала тихо. Она стояла около мольберта и периодически бегая глазами от Алёны к вазе. — А какие они, мои глаза? Самые обычные, голубые глазки. — Зря ты у меня это спросила, дорогая. Но, ежели просишь, то я не могу не поведать тебе всю твою тайную красоту, — художница закусила кончик кисти, вытирая грязное запястье о фартук, — хотя, почему же тайную, когда прямо сейчас я вижу тебя такой, какая ты есть.       Горбачева тонко намекула о наготе девушки. Светящаяся ткань была скорее атрибутом или декором, нежели одеждой. На щеках Алёны проступил румянец. Саша подошла ближе и присев на корточки стала вглядываться в изумлённые глаза. — Они как те цветы. Красивы и нежны. Цвета глубина моря, или может быть, неба. Их очень трудно рисовать, скажу тебе как есть. Вот эти — мне ничего не стоит изобразить. Художница обвела рукой портреты. — Смотри, к примеру, эти зелёные. В начале тёмно-зеленое пятнышко, затем несколько оттенков светлее, почти черный зрачок, немного света и все, все уже готово. С тобой все с точностью до наоборот. Вечно мучаюсь, подбирая краску в тон твоим смешинкам или горестям. Иной раз они светлее и отливают серебром, иной — как безлунная ночь, но они у тебя всегда прозрачные. Глаза у тебя блестят и я не могу отображать их на холстах как обычно. Посмотри на нее. Она красива, правда? Александра указала на изображение молодой девушки. Светлые локоны убраны в пышную прическу, сияющую драгоценными камнями заколок и шпилек. Она сидела на том же самом месте, держа в маленькой белой ручке веер с оборками. — А теперь взгляни на ее лицо. Прямо ей в глаза. Они словно неживые, давно засохшие, плотные и матовые. Как пыльные изумруды. Они мертвы, понимаешь, потому-то и пишутся легко. Твои совсем другие. И не спорь со мной, я и вижу, и знаю лучше тебя. Чувства на лице Алёны сменялись быстро. Пылкие речи ее художницы заставили юное сердце трепетать.       Александра говорила красиво, растягивая слова. Она удивительно и необычно рассказывала Алёне про самое простое, так чутко замечала неприметные вещи. О да, Швецова ей восхищалась. Восхищалась и обожествляла. Алёна встала с честерфилда и также опустилась на колени рядом с Горбачёвой. Спустя секунду на испачканной кисти появилась мягкая Аленина ладонь. — Мне так тяжело и странно, представляешь? Когда меня рисовали не здесь, я чувствовала себя по-другому, не так. Голубоглазая выглядела задумчивой. — Кто все эти женщины на твоих полотнах? Ты пишешь их также? Ну, чего же ты молчишь? Мягкие ореховые пряди хаотично разбросаны на полуприкрытых плечах. Алена часто дышала, старалась сохранить в памяти каждый сантиметр всех картин в Сашиной мастерской. Ответа не было. Горбачева все также смотрела будто бы сквозь стены. Ее пальцы невесомо оглаживали выступающие косточки Алениной руки. — Милая, пожалуйста, вернись и сядь на диван. Мне нужно продолжить. Александра поднялась с пола. — Пожалуйста, замри ровно так, как лежала ранее.