Леди в красном

      Прислушайся к звукам, просила она, осипшая от безнадёжного крика, замёрзшая в одиночестве своей комнаты. В квартире-студии, которую Маринетт снимала на пару с Натаниэлем, её лучшим другом и парнем одной её хорошей подруги, было очень тепло и по-домашнему уютно. Но сейчас, без ушедшего к Хлое Ната, без малышки-квами, такой непоседливой и озорной, и вместе с тем донельзя очаровательной, здесь было слишком пусто.       А в душе Маринетт ещё пустыннее, потому что рядом нет его. Того, кто на её равнодушие отвечал шуткой, на её грубость — улыбкой, и звал мягким баритоном «своей леди».       Услышь мой голос, заклинала она, а по белой щеке катилась горючая слеза, а пальцы смахивали одну, и другую, и третью, а слёзы не кончались. Маринетт трясущимися руками потянулась к ушам и стала тереть их, чтобы не осознавать в сотый раз, не слышать собственного хриплого крика, застрявшего поперёк горла каменным комком из сожаления и отчаяния. На её ушах нет серёжек: они в шкатулке, у Мастера Фу. Её приключения закончились. Их приключения закончились.       Маринет всегда верила в чудеса. Она творила их с помощью фантазии и капельки магии. В конце концов она сама чудесная... Или была таковой: чудесной Ледибаг с камнем Чудес. После победы над Бражником причина геройствовать отпала. Все её прежние заслуги перестали считаться значимыми, как-никак без волшебного вмешательства девочка-подросток не совершила бы всех тех подвигов, не спасла стольких людей.       Маринетт, будто в бреду, повторяла банальное: «Не верю». Если бы это помогло хоть немного успокоить совесть, ей вправду стало бы легче. Увы, уши жгло, лицо — тоже, а боль душевная лишь усиливалась.       Уничтожь мою боль, молила она без слов и, пока ногти, со звёздами-снежинками, резали по нежной коже предплечий, рисуя кровавые полумесяцы, бесконечно надеялась, что Нуар, её милый котёнок, постучит в дверь, или откроет её с ноги, или распахнёт окно, или снесёт к чёрту своим катаклизмом, или сделает что угодно — главное, появится перед ней, реальный, весёлый и влюблённый.       Маринетт безразличным взглядом уставилась на ель, ярко обёрнутую, как конфета, в украшения: мишуру, напоминавшую его забавный хвост-ремень, золотистые шары, похожие на его бубенчик у шеи, и гирлянду, в темноте сверкавшую его зелёными шаловливыми глазами. Маринетт разглядывала искуственные иглы и мечтала, что они окажутся настоящими, тогда она сможет вонзить самую длинную в сонную артерию. Маринетт с усилием тряхнула головой: Кот не одобрил бы её пессимизм да и родители с друзьями скорбели бы на её похоронах.       Встав с пола, она в два мгновения достигла окна и раскрыла его, чуть не оторвав со злости треклятую пластиковую ручку. В стекле отражался белый силуэт, словно вобравший туман, может, дым и снежные хлопья. Маринетт резко обернулась и столкнулась с глазами-фонарями, ясными, и печальными, и до невозможного зелёными. Этот опиум имел чересчур, до болезненного стука сердца, кошачью ауру. Маринетт зажмурилась, по памяти дошла до прикроватного столика, на ощупь найдя телефон, и сказала голосовому ассистенту включить новогодний плейлист.       Первая мелодия звучала в мягком убаюкивающем воздухе, рекошетила от мятных стен и звенела тысячами колокольчиков. Затем она сменялась следующей, и следующей, до тех пор, пока не раздалась та самая песня, которая сопровождала неуклюжий медленный танец Маринетт, пьяной и расстроенной отказом Адриана, и Кота Нуара, пришедшего по случайности на её балкон в рассвет после выпускного.       Все эти долгие минуты (часы? Маринетт честно не имела понятия), что играла музыка, силуэт не отрывался от созерцания, и чем дольше он смотрел, тем осмысленнее ею воспринимался его неизменно чистый взгляд.       Маринетт уже не выдерживала давления этих пронзительных глаз с по-кошачьи вытянутым зрачком. Она всматривалась в их черноту и явственно чувствовала, что пропадала в ней. Неспроста Мастер однажды назидательно молвил: «Когда всматриваешься в темноту, она всматривается в тебя в ответ». Поэтому Маринетт с особой осторожностью приблизилась к силуэту. Что-то в нём влекло всё её существо, и она не находила сил противиться ему, не желала отталкивать столь привлекательную мысль о касании и танце.       Её правая рука плавным, почти лебединым движением поднялась и пристроилась на плече снежного призрака, возможно, лишь привидевшегося Маринетт в сладкой полудрёме; левая же легко сжала его ладонь, казавшуюся до живого горячей. Маринетт закрыла веки, облизнула пересохшие вишнёвые губы и неверяще задержала дыхание, боясь спугнуть эфемерный образ счастья. Она отвела босую ногу назад; ветер, сошедший с серых небес, пробравшийся сквозь окно, обнял её стан, по-ледибаговски грациозный. Развернувшись полубоком, Маринетт, как в вальсе, шагнула назад и затем в сторону, описав окружность. Бесцельно и бессмысленно танцуя, она вдыхала грозы и выдыхала облака. Именно такой запах исходил от призрака. Именно этот запах был у Кота Нуара каждый чёртов раз, стоило им очутиться в бою непозволительно близко друг к другу. Создавалось ощущение, точно в те моменты между ними возникала наэлектризованная нить, превращающаяся в молнию — предвестницу грома.       Маринетт нахмурилась. Должно быть, она сходила с ума. Иначе почему всё было так неподдельно? Почему всплывали воспоминания о мелочах, какие были связаны с геройским прошлым и Котом? И почему её шестое чувство упрямо нашёптывало, что она упустила нечто действительно важное?       Маринетт очнулась от размышлений, ощутив под ладонью ничто — призрак исчез. Ледибаг внутри неё горько зарыдала, руками в алых перчатках душа свою вторую половину, ту, что вопреки здравому смыслу полюбила напарника и признала этот факт, только потеряв с ним всякий контакт.       Маринетт, с грустью усмехнувшись, добрела до небольшого холла, подошла к шкафу из светлого дуба и выудила оттуда несколько вещей: свитер крупной вязки, стёганую юбку с высокой талией, широкий шерстяной шарф и кашемировое пальто. Все они были разных оттенков красного: ализаринового, как заря, багряного, как первоцвет, карминового, как сочные яблоки, и бордового, как вино — отныне её любимого цвета. Маринетт наспех переоделась, испортив низкий хвост в пух и прах и, наконец, освободив густые волосы от тугой чёрной резинки, обула замшевые ботильоны на толстом кабуке и поспешила на улицу, заснеженную, гудящую в предвкушении праздника многонациональными голосами.       Она бежала, мешая под ногами песок, воду и снег, врезаясь порой в торопливых или, напротив, нерасторопных прохожих. Ей, Ледибаг, было поистине страшно. Если она гонялась за призраком и её хрупкая надежда была бесполезной, и эта погоня, эта попытка, — тщетной, вся её жалкая жизнь утрачивала смысл.       Маринетт, тяжело дыша и глупо улыбаясь, поднялась по ступеням. Париж впечатлял своей зимней красотой, накинув наряд из снежинок, переливаясь красочными огнями. Он беззаботно смеялся, по-детски совсем, устраивал проказы, даря чуткую радость, и хохотал пуще, гладя снежными лапами черепичные крыши, автомобильные дороги, тротуары и меховые воротники горожан.       Маринетт вспоминала Кота Нуара, того, из-за кого она научилась не сворачивать с пути и беречь сердце от страданий. Потому что он был её примером храброго и неунывающего человека. Её рыцарь в чёрных доспехах.       В эту минуту, когда Рождество должно было вот-вот наступить, она, стоя на ступенях площади Трокадеро, умоляла Кота придти, как они обещали в тот злополучный победный день, и узнать её, его леди в красном.       Внизу, на другом конце площади, Маринетт, казалось, увидела мужскую фигуру. И среди белого великолепия пейзажа только две точки горели изумрудами.