F24

      Он был с Сергеем всегда. Взращивал по крупице молодое сознание, пытаясь защитить от злого мира, что агрессивно покушался на все самое ценное. Он был с Сергеем с самого рождения. Нежно обнимал в колыбели, шептал сказки на ухо, открывая занавес в магический мир. Он был и есть до сих пор, сопровождает по тернистому извилистому пути, наклеивая на разодранные колени и локти, что сам заставил сбить до крови, пластыри.       Вечерами, когда огни фар встречных машин режут глаза, Сергей утыкается лбом в стекло двери. Его руки до трупного холодные, пальцы подрагивают непроизвольно, болью тупой отдавая импульсами в мозг. На водительском сидении Олег слегка руль сжимает. В его уставших глазах мелькают блики, подсвечивая карие радужки. Волков словно сверкает изнутри. Он тоже здесь. Обнимает за плечи, дышит в затылок жаром, пытаясь извиниться, успокоить. Сергей не обижается — привык. Олегу приходится лишь молчать. Разумовский говорил Волкову не лезть, а то и ему перепадёт. Разумовский не держит — готов отпустить ради лучшего будущего, но Олег сам рядом ходит, целует в висок по утрам, ночью за плечи к своей горячей груди прижимает и просит вдохнуть поглубже, чтобы в сознание прийти. Для них это тоже стало привычкой.       Сергей мнёт рукав в ладони, оставляя на выглаженной рубашке заломы. Парень устал, измучился до состояния полу сознания. Ещё чуть-чуть и уснёт. На плаву держит лишь дыхание на ухо и тихий кашель Олега — всё-таки простыл. — Ты как? — Волков не отвлекается от дороги, следит за перестраивающимися на трассе машинами, готовый в любой момент дать по тормозам. — Живой, вроде, — шепчет Сергей. Во рту сухо, глотку дерёт от каждого произнесённого звука. — Успокоился? — вопрос звучит абстрактно. Разумовский предпочитает проигнорировать, потому что сам Сергей успокоился уже давно. Но вот что насчёт него?       Того, кто заставил Сергея в истерике биться два часа, пока его не обнаружил Олег, после работы. Разумовский просил найти таблетки, которые потерялись в ворохе вещей, разбросанных по всей квартире. Молил помочь ему избавиться от истошной боли, что пронзала ребра.       Сергей заходит в квартиру, снимает потёртые на пятках кеды, что уже нельзя назвать белыми. Сразу направляется в душ, даже не прикрывая за собой дверь. Снимает штаны, часы, подаренные Олегом, аккуратно на стиральную машинку складывает. Вентиль горячей воды откручивает со скрипом — на резьбе ржавчина от влаги образовалась. Струйки громко падают на кафельный пол, утекают в слив, пока Разумовский подставляет голову под поток кипятка.       Ему не больно.       Вода заставляет рубашку липнуть к телу, вызывая неприятную дрожь. Сергей не двигается, не пытается уйти от капель, попадающих в глаза, рот и нос. Сейчас, впервые за сутки, он спокоен. Они спокойны.       Волков заходит еле слышно. Он в домашних шортах до колена. Шлёпает босыми ногами по ледяному кафелю, регулирует напор и температуру воды. Заботится. — Хватит вариться, — нежно и тихо проговаривает Олег. Его рука несильно сжимает плечо Разумовского. Из-под тонкого слоя рубашки виднеется созвездия веснушек и родинок. — Слышишь? Давай успокоимся?       Сергей подымается голову, в глазах стыд и ненависть, но не к себе. Во всем виноват не Разумовский, а тот, кто крепко лапами своими обнимает за плечи, сжимая их до боли. Рыжеволосый часто не может уснуть из-за этого, ворочается и тихо хнычет ночами. — Птица не хочет уступать, — шёпотом сквозь стук воды. Олег хмурится.       Эта война бесконечная, длиною во всю жизнь Разумовского. У него нервные срывы и психозы дикие от усталости и переработки. Антидепрессанты, назначенные психотерапевтом, не помогли притупить боль от терапии. Два года назад, поменяв место жительства — ближе к морю и дальше от шумных людей, пришлось менять специалиста. Нейролептики теперь заглушают на время то ноющее чувство, что зарождается в каждой клеточке тела.       Птица ревнует, отторгает Олега, словно боится потерять своего хозяина. Не зря: была бы возможность, Волков бы забрал Серёжу из плена собственного разума. Вырвал бы изнутри хрупкого тела каждый грамм грязи, что отравляет. — Птица — это иллюзия. Обман вашего мозга, — твердят врачи. Но для Серёжи он материален.       Олег гладит впалую щёку кончиками пальцев, целует висок, зарываясь носом в волосы. Разумовский пахнет шампунем и табаком от сигарет Волкова. Он такой родной. Они родные.       На тонких молочных запястьях линии рубцов от старых порезов. Ещё в детдоме маленький Серёжа не хотел бороться, не хотел мириться с Птицей. Разумовский ломался на глазах, крошился как античная статуя, о которых рассказывал в библиотеке Волкову. Лишь с годами и бессонными ночами, когда Олег даже в туалет не отпускал Сережу одного, рыжеволосый начал бороться. Потому что пообещал, что победит в этой войне.       Олег целует запястья, легонько царапая их отросшей щетиной. Под губами чувствуется бешеный пульс. — Я рядом, Серёж. Я здесь.       Объятия лёгкие, невесомые. Сергей тонет в них, как в бескрайнем море. Море любви, заботы и тепла, что дают ему каждый день безвозмездно. Птица возмущённо трепыхается за спиной, а Разумовский плачет. Рыдает, уткнувшись лицом в плечо Олега, не пытаясь казаться сильным.       Когда Волков рядом, можно передохнуть от вечной борьбы. Когда Волков обнимает, целует, гладит по спине — можно отдать оружие сражения в его надёжные руки и выдохнуть с облегчением.       Бессильное тело Разумовского Олег относит на кровать. Кутает в тёплое одеяло темно-синего цвета. Голубые глаза соловеют с каждой секундой. Брюнет целует Серёжу в щёку, прижимает к себе и тихо-тихо напевает свою любимую колыбельную, которую мама раньше пела — это единственное, что сохранилось в память о ней. В детдоме Серёжу эта песня успокаивала, заставляя вечно напряжённые плечи обмякнуть, расправится как крылья.       Птица за спиной довольно утробно урчит, не беспокоя сознание.       Олег обещает, что найдёт способ приручить. Обещает, что избавит Сережу от боли.