Огонь

Огонь – боль. Огонь – страх. Огонь – слабость. Огонь приносит с собой лишь беду. Огонь всегда пробивает броню. Огонь ранит. Ранит даже таких людей, как Пёс. Ему плевать на свои ожоги, когда в отражении его глаз пляшет огонь её волос. Он смотрит, как она двигается. Она поворачивает головой, и языки пламени на ней качаются из стороны в сторону. Он просто смотрит, а огонь оставляет новый ожог. Плата за взгляд, плата за желание. Плата за слабость. – Пёс. Сестричка огня – чистая злоба. И сила. И смелость. Арья Старк. – Живая, малявка. – Я научилась убивать тех, кто хочет убить меня. – Неудивительно. Сколько человек увидели Седьмое пекло из-за тебя? – Достаточно. – Я увижу? – Ты уже увидел, Пёс. Сестричка огня исчезает. Она покидает его, снова оставляя с его слабостью и страхом. Когда его взгляд возвращается на прежнее место, огненной головы уже нет. Она увидела его сразу. Даже если он вымученно склонил голову и пошёл по двору, не найдя её, она всё равно увидела его. Она чувствовала его взгляд. Она рада, что чувствовала его взгляд. – Санса, он помог нам за Стеной. – Я знаю, Джон. Это не то, чем он хотел или должен был заниматься. Он не помощник, он не лучший друг человека. Он воин. Она всегда это знала. Поначалу пугалась, но со временем понимала всё больше и больше: когда речь идёт о Сандоре Клигане, все рыцари Вестероса превращаются в запуганных псов. Этот мир был устроен так, что истинных воинов даже за псов не считали. Замечали их силу. Их послушание. Их долг. И принимали это за данность. Пёс навсегда бы остался Псом, если бы не покинул Королевскую Гавань тогда. Дурной люд всё равно не прекратил обзывать его. Она никогда в жизни не произносила это слово, если речь шла о Сандоре Клигане. Возможно, она поступала ещё хуже: она не называла его никак. Внутренний голос никогда не произносил его имя в голове, а язык никогда не выписывал такой набор движений. Она не звала его никак. Он думал, что она не увидела его в толпе людей, прибывших в Винтерфелл. Да и как она могла – она Леди Винтерфелла, она должна заботиться о замке, о нуждах людей, в нём находящихся. У него не было нужд. Её внимание ему не требовалось. Она следила за ним на пиру. Все радовались, Арьи не было, Джон напился. Так называемый Пёс сидел на месте и пил. «Может быть, пора в уборную?» – анализирующий ситуацию разум Мизинца корябнул её мысли, и она вспомнила, что не имеет права относиться к нему, как к объекту наблюдения. Он ничем не заслужил её недоверия. Он сделал всё для того, чтобы она верила только ему. Девчонка хотела провести с ним ночь. Она, кажется, не поняла, с кем имеет дело. – Она могла подарить тебе хорошую ночь. – На кой чёрт мне эта дура? – Она не дура. У неё есть, что тебе предложить. – А у тебя? Что ты стоишь и щебечешь мне здесь? Кажется, он забыл, что является его самой страшной слабостью. Когда она села напротив, взгляду больше некуда было сбежать. И он посмотрел на огненные пряди, льющиеся с плеч. – Я рада, что ты… – Жив? – …здесь. – А если бы я подох, была бы счастлива хоронить меня на сраных досках вместе с Грейджоем здесь? Он, кажется, и вправду забылся. – Ты не позволил убить себя. – Они не смогли. Она бросила в него горящее копьё. – Огонь тоже не смог. Оно попало в цель. – Так, может, ты посмотришь на меня? Пёс смотрит. Щерится от протянутой руки, скалит зубы, вот-вот гавкнет. И вместе с этим поджимает хвост. – Чего тебе, Пташка? – Я больше не Пташка. Пёс чует взаимную уязвимость и тянется к протянутой руке. Она думает, что иногда он всё же оправдывает своё прозвище. Только не с той стороны, с которой ждут от него люди. Он на самом деле олицетворяет самого преданного, надёжного, понимающего друга человека. Друга, который гораздо человечнее всех людей. – Я слышал, что с тобой сделали. Что с тобой очень жестоко делали. – Больше не сделают. – А что с ублюдком-Болтоном? – Его разорвали псы. Он чувствует, как изнутри его греет смех. Она улыбается, и впервые огонь приносит радость. Он этому заранее не верит. – Хватило бы и одного. – Если бы я ушла с Черноводной с тобой, я бы навсегда осталась Пташкой. – Ты была бы в безопасности. – Нет. Безопасности не существует. В опасности был бы ты. – Я всегда в хреновой опасности. – Я рада, что ты здесь. Он смотрит на неё, не обращая внимания на огонь. А она лишь улыбается. Он не знает, что улыбка её предназначается только тем, кого она любит. Своей покалеченной, но закалённой душой. И заледеневшим, но бьющимся пташкиным сердцем. – Так чего тебе надо от Пса? – Ты не Пёс, – она вздрагивает, произнося это впервые в жизни, – и я не Пташка. – Чего тебе надо? – Ничего. Я просто рада, что ты здесь. Он не понимает, он ничего не понимает. Пёс прижался к руке, которая безобидно трогала его жесткую шерсть, и ожидал нового больного ожога. Но его не было. Пса погладили просто так. – Пёс умер на Черноводной. Оттуда вышел Сандор. Он вздрагивает, когда она произносит его имя. Он вздрагивает, потому что она права. Он презирает свою собачью натуру, но он знает, что она права. Никакой он больше не Пёс, у него не было никаких хозяев. Его дрессировали, но его не приручали. – Хватит петь свои сахарные песенки, раз сама больше не Пташка. – Хватит пытаться меня укусить, раз ты больше не Пёс. Хотя бы потому, что у тебя не получится. Он невольно усмехается. Игры с огнём опасны, но огонь не обжигает сегодня. Огонь мягко обволакивает незнакомым женским теплом, и он, как дурак, тянет руки к нему. – Ты правда изменилась. – Ты – нет. Ты устал. – Не надо жалеть меня, девочка. – Я никогда не пожалею тебя. И ты меня не жалей. Из огня клацнули клыки лютоволка. Он прекрасно понял, где лежит граница. Он прекрасно понял, что Пташка, которую засовывали из клетки в клетку, обратилась волчицей, уничтожившей всех своих хозяев. Её тёплая рука не была слишком горячей, а его – холодной, но прикосновение почти обожгло его пальцы. Он испугался. Но, раз он больше не Пёс, он не укусил. – Я жалела о своём выборе каждый день. Но я рада, что сегодня ты здесь. И я вижу тебя живым. – Боги, девочка, зачем ты всё это говоришь? – Я тосковала. Я думала, что ты мёртв. А ты пришёл и выжил в бою со смертью. Я думала, что больше никогда не увижу единственного настоящего рыцаря… – Я не хренов рыцарь, сколько чёртовых раз мне нужно сказать это, чтобы ты поняла? – … а ты пришёл и выжил. Если я не буду говорить об этом, ты никогда не поймёшь, кем ты был для Пташки всю эту жизнь. – И кем же? Я не рыцарь. – Верой. Я верила: раз смог отказаться от ненавистной жизни ты, то и я смогу. Она видела в нём силу. Ему хотелось спрятаться от её взгляда, но больше никогда не спускать свой с неё. – Ты, поди, ещё и боялась за меня, дура? – Дура здесь не я. Я боялась, что, увидев единственного настоящего рыцаря, я своими глазами увижу, как он исчезает. – Почему ты боялась, не-дура-Старк? Она встала. Он встал следом. Пьяные люди будто не замечали их. Коридор провожал гулким эхом шагов. Покои встретили треском пламени в камине. – Почему ты боялась за меня? – Может, дура – это ты? Он обомлел. Огонь шутливо щёлкнул по носу. Слов больше не понадобилось. Огонь волос не ранил его руки. Языки пламени послушно струились сквозь его пальцы, он перебирал их, но больше ни разу не обжёгся. – Ты уедешь отсюда? – Уеду. – Ты уверен, что тебе это нужно? – Пекло, да. – Если я предложу тебе не бежать за местью, а остаться со мной, что ты выберешь? Он чувствовал холод в её волосах. Он презирал себя за то, что причинял своему огню боль. – Я вернусь. – Ты поедешь умирать. Твой брат умрёт без твоей помощи, но никогда больше не станет человеком. Ты больше не Пёс. – Я убью его. – Зачем убивать то, что уже мертво? – Ты переобщалась с Грейджоем, я не пойму? – Зачем делать это, если ты знаешь, что сможешь быть счастливым здесь? Её надежда рвала его душу. Он не имел права уезжать. Но он не имел права не отомстить. – А ты? – Это первая ночь после нашего отъезда из Винтерфелла, когда я не вспоминала ни о чём, что когда-то делало меня несчастной. Она почти умоляла. Он смотрел в её голубые глаза, и не мог ничего сделать. – Он должен сдохнуть. – А ты должен жить. – Ты не понимаешь… Она сдалась. – Я понимаю. Ты услышал меня. Выбор единственного настоящего мужчины я никогда не осужу. Что бы ты ни решил, ничего не изменится. «Я буду любить и ждать, даже если узнаю, что ты погиб,» – не договорила она. Он сам закаменел, оцепенел, пока горящий взгляд менялся на кроткий, послушный. Огонь отступал. Он не знал, что ему делать без огня. Всё, что она взяла по праву – ночь. Ночью они принадлежали друг другу, как и должно было быть. Сон забрал с собой боль и страхи. Утро вернуло ей вдвойне. Вид пустой постели ударил в грудь, и она не видела смысла выходить из покоев, в которых совсем недавно был он. Но она должна была. «Наверное,» – как подумалось ей, – «как и он должен был ехать». Всё честно. Всего поровну. Когда она вышла во двор, на неё налетела её младшая сестричка. Ярость, непонимание, шок. – Почему он говорит, что останется в нашем доме?! Она обернулась. Он смотрел на неё, сжимая кулаки и хмурясь. Дело рук Арьи, конечно. Она улыбнулась. – Почему ты уверена, что он должен был уехать? Ведь она сама поверила, что он покинет её. В этот раз навсегда. В покоях он лишь держал её за руку. – Ты права. Он подохнет и без меня, я слышал, он вообще больше не человек. Какой-то сраный урод, монстр, весь синий или фиолетовый, не знаю. – Я рада. – Что я остался? – Что мы здесь.