какая прекрасная сегодня ночь

Володя уснул быстро и мучительно. А вот его «друг» мучился с бессонницей. Гнетущий потолок, что чуть ли не грозился упасть на Есенина, отливал светом уличных фонарей. Как только Сережа убедился в том, что предмет его воздыханий уснул, он пошел в ванную. Все было уже готово к тому, чего он так хотел. Веревка прочная и плотная; труба тонкая, но крепкая. Завязав тугой петельный узел, Есенин мысленно попращался со всеми. Привязав петлю к трубе он просунул голову в веревку. Все казалось было кончено как вдруг дверь открыл Владимир. Увидев Сережу, он замер, как и сердце. За секунду поняв ситуацию, но не взяв себя под контроль Маяковский начал орать. Его голос прервал убивающие пение ночной тишины. - ты придурок, сергей. Не знаю конечно что у тебя там случилось, но вешаться у меня в ванне это не выход. Я для кого блять стараюсь, я правда пытаюсь как то сделать комплимент. Я люблю тебя, сереж, а ты глупенький не понимаешь. - он выдохнул, а потом понял, что сказал что-то лишнее. Он выдохнул и ярость из глаз его испарилась. сергей медленно вынул голову из петли и сполз на пол. Сжавшийся Есенин сидел на полу ванной. Он сглотнул ком, при этом его кадык приподнялся чуточку вверх и как полагается потом снова принял исхлдное положение. Оставшийся воздух с мягким толчком вышел через нос. Нижнее веко стало влажным в преддверии скорых слез. Сергей чуть поднял голову, ощутив концы собственных золотых кудрей на спине повыше лопаток. На его нижней губе кое где появились капельки крови. В одном положении сидеть тяжело, но двигаться с места Сергей посчитал неразумным, поэтому он придвинул колени ближе к груди, тем самым дав спине возможность прогнуться. Левая рука крепче сжала предплечье правой. Есенин задержал дыхание чтобы ощутить биение собственного сердца. Под заплаканными глазами легли тени. К несчастью для Сергея он имел светлый тон кожи и поэтому его кончик носа и щеки сильно порозовели. Ноги болели, но тем не менее Сережа не хотел менять позу. Маяковский вздохнул. Глаза егр стали походить на болото. В нем кишили разные чувства, прр чем нельзя было выудить какое-то одно из множества других. Казалось, начнешь копаться в этих темно-коньячных глазах и утонешь их глубине. Единственное, что явно было видно, это то, что в них не было ни капли недавней ярости. - я тоже тебя люблю — пролепетал блондин. - давай я сейчас все объясню..прости меня пожалуйста. Я просто подумал, что ты общаешься со мной только из жалости.. я не знаю как это обьяснить, прости, я очень тебя люблю, правда.. - внутри у него что-то то ли дрожало, то ли билось о ребра. Ощещние было странное, не сказать, что приятное, но и не причиняющее мучительную боль. Тут почувствовав на своем затылке и спине руки Маяка Есенин забыл как дышать. Он был удивлен, очень удивлен. Слезы капали теперь уже на плечо брюнета, тоже заплакавшего и уткнувшегося в плечо Еси. Так странно было сейчас находиться в той ситуации, в которой находились Есенин и Маяковский. Петля одиноко висела на трубе. Она ущемилась. - прости сереж, я мудак. - нет, это я виноват. Парни обнимались, Есенин осознал от какой ошибки уберег его Маяковский, тот же в свою очередь думал о том каким глупым был. Быстрый темп биения сердца отдавался тяжелыми краткими ударами в спине Сережи. Теплая рука Маяковского видимо тоже чувствовал это и вероятно поэтому, оставив теплый отпечаток, убрал руку. Но вторую так и продолжал держать на макушке сплошь засеянную светлыми кудрями. На волосах обоих поселился будто призрачный отблеск встроенного в зеркало света. Тут грустный и все еще обеспокоенный Маяк встал и подхватил свою «принцесску» на руки немного подбросив, всего на пару сантиметров, чтобы ухватить покрепче. Владимир не особо смотрел на товарища, но успел уловить цвет его щиколоток, в лунном уже теперь свете персиковых. Дойдя до спальни Володя сел опустив Есенина до сих пор молчавшего к себе на колени. Блондин уже открыл рот для того чтобы что-то сказать, но закрыл его обратно, и опустил свои стеклянные глаза. - ну чего ты? - со вселенских масштабов беспокойством поинтересовался, показывая интонацией свое волнение, любовь и грусть, Маяковский. Одна его рука вновь оказалась на светлой макушке с удивительно мягкими золотистыми волосами, другая же отыскав руку Сережи бережно легла на нее, словно на драгоценность, что нельзя ни за что потерять или продать, что принадлежала одному лишь человеку. С этого момента Владимир как бы возлагал на себя некую ответственность за своего Есенина, как за маленького ребенка, хотя Сережа был не многим лучше и самого избалованного хулиганистого мальчика. Тело блондинистого поэта, казавшееся хрупким, верхней своей частью вытянулось в струнку, а все еще напряженный взгляд встретил спокойный, но мутный и не сказать, что расстроенный, но несколько подернутый, толи грустью, толи чем-то схожим. Не удержавшись брюнет взял тонкий подбородок своего вероятно уже партнера, а может и все еще друга, и нежно коснулся его бледно-розовых, погрузеных и сухих, своими, что были почти в идеальном состоянии, матовыми и теплыми. Конечно, Сережа был в огромном- огромном шоке. Это было неожиданно, но приятно, во всех смыслах. В животе зашуршали пестрокрылые бабочки. Они казалось прорвут грудную клетку и вылетят через огромную дыру во внешний мир. Это было бы очень и очень неприятно. Но с другой стороны от бабочек в животе, по последним данным, еще никто не умирал. По окончаниии поцелуя, есенин чуть отстранился и посмотрел на Маяковского с каким-то детским испугом и недоверчивостью. Он бы задал тот банальный вопрос «а ты правда меня любишь?», но побоялся.