Чай

Они так и не поговорили. Как и всегда, оба решили, что будет лучше вновь похоронить ненужные чувства. Так будет проще. Легче. Когда-нибудь. Обычно после любой их близости Швецова вела себя как кошка на незнакомой территории. Не подходила, держала дистанцию. Но в этот раз почему-то было иначе. Она буквально прохода не давала Кораблеву. То за локоть придержит, то подойдёт и рукав от пиджака поправит, то подвезти лишний раз попросит. А он смотрел на неё также, как смотрела она на него, но ничего не чувствовал. Он умирал внутри, потому что слишком много времени ему понадобилось для того, чтобы понять что она - та самая. У него больше не было чувств к ней. Кораблев любил девушку, которой она была. Которая вызывала эйфорию, в которой он видел нечто особенное. Он был влюблён в человека, которого больше не существует. *** Швецова проезжает мимо отделения полиции, и видит в окне кабинета Кораблева то полный мрак, то ярко вспыхивающий свет. На улице уже сумерки, и все нормальные люди сейчас сидят по домам и ужинают. Или смотрят вечерние новости. Как же банально. Банально, как и все мужчины, с которыми она это делала. А ведь в далёком двухтысячном всё было иначе. Стоя под его окном, она думала, что, пожалуй, с Ленькой вечера всегда проходили незабываемо. Воспоминания того, как они когда-то ночью ринулись в морг, как сидели на заправке и пили эспрессо из автомата, как однажды он повёл её на набережную в пять, а может, в шесть часов утра вызывали улыбку. И тоску по тем временам. Тогда Маша Швецова была настоящей. Живой. Искренней. А Лёня Кораблев был светящимся, искрящим, напористым, дерзким. И было так хорошо. А что осталось? Только Кораблев и остался. Хотя, разве могло быть по-другому? С ней он всегда был сильным. Даже когда внутри он ломался. Ведь она знала, какой он ранимый, и как он всё чувствует. Никто этого не видел, а она видела. Тоска в зелёных глазах с каждым годом вытесняла те яркие искры, которые она так любила. Для Маши он был действительно родным. Человеком, с которым она могла говорить часами, с кем было приятно даже просто помолчать. Он был тем, чья боль была больнее собственной. И сейчас Маша винит себя за это. За то, что всё так. За то, что не смогла вылечить его. За то, что они могли быть счастливее. Как той ночью. Ночами. Швецова поднимается по лестнице и, поколебавшись, заходит в его кабинет без стука. Кораблев судорожно спрятал наполовину пустую бутылку виски под стол. И опрокинул стеклом вниз фоторамку, стоящую на столе. Только бы не увидеть в её глазах жалость. Что угодно, только не жалость. - Ленечка, ты на часы смотрел? Хватит работать уже, трудоголик ты мой, - говорит она мягко, накрывая его руку своей. - Да видите, отчёты, проверки... - ворчит Кораблев, слегка вздрогнув от этого жеста. -У тебя всё хорошо? Странный вопрос. Особенно теперь. Теперь, когда, казалось, между ними не осталось неясностей. Всё предельно просто и понятно. Эти двое всё же влюблены. - У меня? У меня всегда всё замечательно, - Лёня встаёт из-за стола и подходит к окну, так и не посмотрев ей в глаза. Маша аккуратно поднимает лежащую стеклом вниз рамку. Её взгляд теряется, как только она видит свой портрет. Этой фотографии лет пятнадцать. И все эти годы она пролежала в тумбочке у Кораблева. В самом верхнем ящике. - Твоя фотография ещё у меня в кошельке лежит, - добавляет Леня шёпотом. Слева предательски закололо. Маша медленно подошла к нему сзади, и положила ладони и голову на его спину, прикрыв глаза. От него почему-то пахло мятой, а бордовая рубашка была такая... знакомая. Да, тогда в Выборге она точно также сжимала в кулак ткань его бордового свитера. Сегодня она была без каблуков, что делало её такой маленькой, беззащитной. Он поворачивается к ней лицом, и утыкается лбом в её лоб. Маша притягивает его как можно ближе за воротник рубашки, не понимая, как может быть не с ним. После всего, что было. Каждая ночь, каждый поцелуй, каждый его взгляд. Видимо, она была слишком молода тогда для того, чтобы поверить в то, что это любовь. Тусклый свет лампы и запах алкоголя создают какую-то киношную атмосферу. Кораблёв стягивает резинку с её волос, отбрасывая куда-то в самый дальний угол. Зарывается пальцами в её волосы. Как же надоел этот раздражающий конский хвост, лицо стервы и вечно цокающие каблуки. Сейчас они как будто там. Среди скрипучих оконных рам, сейфов и розовых стен. Помнится, она тогда, бестолочь, горшок с цветком себе на голову уронила. А он вот так стоял, и гладил место ушиба, и ворчал, какая же она всё таки неповоротливая и невыносимая женщина. А ещё следователь, называется. - Пойдём домой, а? - Ну с кем? С кем вы останетесь? - С тобой, Кораблёв, с тобой и останусь.