38-я параллель или 193 километра по прямой

«Они нас убьют. И тебя, и меня».

Думаю, мы тогда действительно были в ситуации: если говоришь «меня убьют», то именно так оно и будет. Помню, как я тогда смотрел в его тёмные глаза, что светлее всех остальных казались, и плакал. По моим щекам текли горячие слёзы, и я не стирал их, потому что казалось, будто одно лишнее движение ускорит нашу гибель.

«Я честно и усердно жил, почему меня наказывают?»

Он сидел напротив меня с точно таким же искажённым болью лицом, с красивыми обычно глазами, но тогда изуродованными страхом, с истерично раздувающимися ноздрями и трясущимся подбородком. Я помню каждый его неровный вздох и даже звук, с которым дрожало горло от накатившего плача. Существует распространённое мнение, что слёзы — это самый верный способ снять стресс. Но когда я познакомился с Пак Чимином, то узнал, что мужчина может плакать постоянно. Слёзы будто жили на его лице обособленно, то и дело срываясь вниз или украшая глаза неестественным блеском. В этой стране я должен был находиться неделю и за всё время поездки вообще не видел ничьих слёз, кроме его, ведь за такое тут попросту лишают свободы. Все вокруг улыбались и вопреки мировым взглядам крепко любили вождей. Школьники в красных галстуках украшали господствующие образы цветами. Только Чимин один плакал так много, будто за целую нацию старался нагореваться. И только спустя много лет я понял, что так оно и было. Чимин слишком любил жизнь и потому страдал, не в силах шагнуть в противоположную от неё сторону. Несмотря на то, что смерть — это тоже своего рода освобождение от тягот, Чимин не желал её. Он действительно старался жить и жил правильно, по прописным истинам коммунистического государства. Он честно служил своей стране, пока та однажды не выступила против него. Чимину не повезло родиться в Северной Корее и встретить там однажды меня, зазнавшегося журналиста под прикрытием туристической шляпы, чтобы разрушить свою счастливую, как театральная постановка, жизнь всего за пару дней. Я лез в самое пекло без спроса, утаскивая с собой офицера в оливкового цвета форме и фуражке с красной звездой на лбу. И вот спустя пять лет после пережитого кошмара, больше напоминающего мне сейчас не просто бегство, а полномасштабную игру на выживание, я решаю завершить этот сюжет как журналист. Я долго откладывал это дело, скрывал отснятый материал и держал заметки под половицами. Потому что за это убьют, как только узнают. За такое посадят, если повезёт. Но сейчас я уповаю на поддержку собственного государства и независимость СМИ. Я длительное время скрывался в других странах, я пожертвовал комфортом пяти лет жизни из-за семидневной поездки. И, наконец, перестав оборачиваться на улицах и прислушиваться к разговорам в торговых центрах, я собираю себя по кусочкам, чтобы закончить это дело. Меня зовут Мин Юнги, я блогер, в прошлом журналист. Ничьи интересы не представляю, кроме собственных. И ещё одного человека, зовущегося Пак Чимином.

______

В далёком две тысячи пятнадцатом я был молодым и ужаленным в причинное место журналистом, которому хотелось огня, скандалов и расследований. Новостные заметки о дорожных происшествиях и репортажи о том, где купить хорошую ёлку на Рождество, меня извели. Хотелось чего-то совершенно другого. Одним утром я проснулся со сверлящей меня в лоб мыслью, потому и уволился из своего издательства в тот же день, сдал удостоверение журналиста и ушёл в бессрочный отпуск, подрабатывая редактором в журнале, который специализировался на статьях о моде и стиле. Но это была не та мода, в которой сочетается всё несочетаемое, как на подиумах и неделях мод в Париже. И это была даже не одежда в поддержку экологии, по типу платья из одноразовых стаканчиков. В этих статьях людям запрещали носить одно, но разрешали другое; учили, как правильно заправлять рубашку таким образом, чтобы не казаться офисным клерком, даже если читатель именно он. А ещё пытались дать теорию сочетания цветов. Но на мой умудрённый жизнью взгляд, только неуверенные в себе люди с колеблющейся самооценкой в самом деле прислушаются к советам никому не известного редактора второсортного модного журнала из Тэгу. Я около полугода пытался найти себя в сфере журналистики и понять, что мне вообще надо от данной отрасли. Посредственно писать могут и рядовые сотрудники, а журналистика требовала от меня искр и огня, требовала громких заголовков и спорных тем. Знаете, таких, за которые можно и за решёткой оказаться. В университете меня учили, как писать, чтобы не оказаться прижученным за «не такое» отношение к человеку, о котором вышла статья. Вы представить себе не можете, с какой регулярностью на журналистов приходят судебные иски. «Используйте вводные конструкции, дабы избежать категоричности. Вы не утверждаете, вы лишь предполагаете», — говорили мне в университете. Но живя в этом плавучем состоянии постоянной неуверенности в своих словах, я день ото дня чувствовал себя нелепым клоуном с микрофоном в руках. Словно все вокруг знали, что я никогда не говорю того, о чём думаю на самом деле. Скоро это самонасилие стало невыносимым. В моей памяти уже почти не осталось картинок с того времени, как я бросил карьеру журналиста. Всё как в тумане. Одни и те же мевьюс да пиво из круглосуточного на цокольном этаже. Мои дни все были как один, я ничего не мог изменить и зачем-то искал в этом смысл. Я молча курил на балконе и смотрел в небо месяцами. Одиночество и отсутствие стимула сжирали меня, капая на мозги чем-то мерзким и вонючим, похожим на сочетание слов «ты бездарность» и «полное разочарование». Но дело было в другом. И бездарностью я не был. Просто кризисная яма в череде привычной жизни, вот и сомнения затесались тогда, сидели под коркой и мучили меня. Застой рассеялся, как только по всей Южной Корее прошумела новость — правительство приняло тольпукчжу под свою опеку. Я, не думая, сорвался в больницу, где эта женщина наблюдалась. Из новостей узнал, что по ней стреляли на границе, женщина потеряла около двадцати пяти процентов крови. Но к появлению новостей она уже пришла в себя. У больницы быстро собралась толпа журналистов, которых едва сдерживала охрана. Я осознал бедствие своего положения — без старого удостоверения мне даже в этой массовке из камер и микрофонов не оказаться. Было шумно, тучи сгущались над больницей, предвещая сильный дождь. Я был разочарован своим положением, поэтому плюнул на всё и свернул за угол больницы, чтобы покурить, а после покинуть «место сражения», в котором мне больше не было места. Там же, на небольшой площадке под знаком «курить разрешено», стояли врачи и негромко переговаривались между собой, обсуждая сложившуюся ситуацию. Я пристроился неподалёку, чтобы подслушать. Курил, смотрел на соседнюю улицу, хмурился на мрачные тучи, в общем, делал вид, что меня совершенно не интересует всё, что они говорят. А говорили они много. О своих переживаниях, о том, даст ли наше правительство гражданство беженке, и будут ли охотиться за этой женщиной агенты с враждебной стороны? Кто-то из мужчин сказал, что у него есть знакомый из специального отдела, который занимается как раз патрулированием границы с Северной Кореей. Их задача — отлавливать беженцев и доставлять тем, кто впоследствии выбивает из несчастных признание либо в измене, либо в шпионаже. В общем, судьба у беженцев из Северной Кореи обычно незавидная. Когда врачи поцокали, понегодовали на политику и вернулись в здание, я тихо юркнул за ними через тот же чёрный вход. На стойке регистратуры никого не было, я стащил оттуда свежий, будто накрахмаленный белый халат и накинул его на плечи. Найти палату женщины из Северной Кореи было несложно: повсюду охрана и взволнованные врачи, которые считали своим долгом поделиться друг с другом мнениями о сложившейся ситуации. В палату к беженке я тоже попал быстро, представился врачом перед охраной, планшетик со своими бумагами к груди прижал. Пустили без вопросов. Женщина выглядела измотанной, словно большую часть жизни прожила в концлагере. Она следила за каждым моим действием, перехватывала каждый мой взгляд. Я тогда ещё не знал, что в Северной Корее настолько плохо. Что если ты не на чеку постоянно, то ты труп. А она жила там всю жизнь, и привычка наблюдать за окружением у неё такая же нормальная, как и у нас, например, смеяться над смешной шуткой. Но при этом я чувствовал себя хищником, что загнал маленькую зверушку в угол клетки и собирался поиграться прежде, чем сожрать. Она боялась меня. Разговорить её мне почти удалось, но когда она поняла, что я вовсе не врач, то вообще отказалась что-либо рассказывать. Женщина многое говорила как бы самой себе, будто пробуя протестные слова на вкус, но конкретно мне сказала только одну фразу, которую я запомнил на всю жизнь.

«Невозможно верить тому, кто заставляет стрелять в своих же».

Когда я выходил из больницы, то уже имел чёткое представление, чего хочу от себя и своей жизни. Я решил, что моё призвание — это показать правду. Уродливую, покалеченную и часто нелицеприятную. И я до сих пор в этом уверен. Я запланировал поездку в Северную Корею.               Большую часть всей подготовки заняло изготовление документов. Да, именно «изготовление». Сложно получить туристическую визу в Северную Корею, будучи гражданином Южной Кореи да ещё и журналистом в прошлом. Северокорейские миграционные службы работают по своим правилам, у них представителям СМИ можно добиться разрешения для въезда в страну, только если их лично пригласят из правительства. Но работать придётся по заготовленным северокорейской стороной сценариям, ничего своего вы не напишете, к этому будьте готовы и не говорите, что вас никто не предупреждал. Всё, что будет описано дальше, было вырезано из оригинальной публикации в виду обстоятельств и возможных вопросов со стороны закона. Поделиться процессом подготовки к поездке на данной платформе я решился многим позже изначальной, цензурированной версии. Всё, что будет выделено курсивом — вставки из не вышедшей в свет статьи.               _____ «В силу особого контроля въезда на территорию КНДР, мне пришлось прибегнуть к не совсем законным вещам. Тут в историю нужно ввести второго героя, его имени я также сказать не могу, потому пускай будет Ким Намджун. Намджун живёт на территории Китая уже много лет, знакомы мы, опять же, по долгу моей работы. Иметь большое количество связей на самые разные случаи жизни — часть профессии журналиста. Намджун помог мне сделать документы с другим гражданством, так я и стал на толику гражданином Китая. Конечно, стоит упомянуть, что Намджун — это не просто эмигрант из Южной Кореи. Он является работником посольства, и чтобы следующая информация не стала для вас чем-то удивительным, говорю сразу — за определенную сумму послы будут готовы сделать для вас поддельные документы. Конечно, не всем. Если вы придёте в посольство и начнёте распихивать деньги работникам по карманам с просьбой сделать поддельные документы для пересечения границы или продления вида на жительство, те, вероятнее всего, вызовут охрану. Нужно знать правильных людей, в этом весь секрет».

_____

Пока мои документы готовились, сам я посмотрел несколько документальных фильмов и блогов, снятых исподтишка в Пхеньяне. Информации было не то чтобы много, да и снято всё криво-косо. Понять путешественников можно — снимать в открытую и комментировать происходящее в закрытой стране запрещено. За это им минимум досталось бы от наблюдающих офицеров, а максимум — стукнуло бы уголовным сроком. И такие истории есть. К слову, об офицерах. Это, пожалуй, основная линия данной истории. Пак Чимин был офицером, встретившим меня на платформе железнодорожной станции, и человеком, с которым я больше всех общался за всё время моего пребывания в Северной Корее. Он был моим гидом по северной стороне корейского полуострова. Именно его история, неизбежно переплетающаяся с моей, стала причиной, по которой я вообще решился опубликовать настолько скандальную статью. «Но разве ты не собирался и так публиковать статью? Ведь ты за этим и ехал в Пхеньян?» — спросите меня вы и будете правы. Я в самом деле ехал за событиями, о которых мало известно, чтобы поразить мир. Но ситуация обернулась другим, незапланированным исходом. Мне ничего не оставалось, я залёг на дно и нигде не светился несколько лет. Из Китая на поезде до Пхеньяна я добрался за десять часов. Соседи мне попались неразговорчивые, а на границе меня «обшмонали» так, как ещё ни на одной из аэропортовых зон досмотра. Я видел собственными глазами, как граждане КНДР перед границей снимали этикетки с западных товаров. Таких, как «Coca-Cola», например. Они специально покупали пластиковые бутылки, а не металлические, чтобы иметь возможность на границе отклеить этикетку и заменить крышечку. И дело даже не в том, что на границе западный товар просто отберут. Нет. За это уголовно наказывают. В Северной Корее с самого младенчества учат одному — американцы наши враги, а Южная Корея «легла под прогнивший запад». Мы же не такие! Поэтому мы должны ненавидеть большеглазых американцев и презирать южных корейцев за проявленную слабость. Поэтому если ты, являясь гражданином КНДР, ввозишь в страну импортный товар, то мгновенно получаешь за неуважение к вождям судебное взыскание. Я совершенно не знал о таких мерах пропуска на территорию КНДР, поэтому тоже начал судорожно все этикетки отдирать и прятать в наволочку своей подушки. Так как у меня с собой было несколько фото- и видеокамер, их тоже каждую проверили. Самым интересным был тот факт, что они начали просматривать галерею. То, что я уже успел наснимать по пути в Северную Корею. На мой осторожный интерес «а что вы такое делаете?» пограничник ничего не ответил, пролистав всю фотогалерею до начала. Там я делал несколько селфи с билетами до КНДР и на фоне поезда, конечно. Грех было не сфотографироваться. Некоторые фото, вроде изображения моих соседей по койкам, он удалил. В самом поезде я снимал немного. В основном только проносящиеся за окном пейзажи. В телефоне же я вёл диктофонные записи, чтобы после их наложить на видео. К сожалению, все видео после поездки были утеряны безвозвратно. И как бы я ни горевал из-за потраченного материала, сделать более ничего не могу — только пересказать всё, что запомнил, тут, в этой статье. Помню, что Северная Корея встретила меня хорошей погодой. Было знойное лето, душное и влажное. Поэтому пекло даже через толстое стекло плацкарта. Мне повезло въехать на территорию страны днём — удалось многое рассмотреть. То, чего я бы не увидел ночью. Власти той страны — мастера пряток. Кроме шуток. Вдоль железной дороги в ряд выстроены многоэтажки. Не сильно приметные, для простых смертных. Я сделал много снимков данных зданий, а уже потом, сидя в номере гостиницы, рассматривал их и заметил, что там, где есть плешь между многоэтажками, ютятся маленькие хибарки. Здания, едва похожие на жилые дома. Приблизив и рассмотрев силуэты, понял, что это и есть населённые районы Пхеньяна. Самые настоящие «живые» домишки, в которых никаких удобств: ни санузла, ни элементарной печки для отопления помещения. Люди там нищие, в обносках, снятых с мёртвой прабабки. Конечно, я не понял этого, просто приблизив сделанные из окна несущегося поезда фотографии. Мне «посчастливилось» попасть в один из таких районов, что стало отправной точкой нашего с офицером Пак Чимином общего несчастья. Одного на двоих. На платформе меня сразу деликатно поймали за руку и дружелюбно спросили, являюсь ли я тем человеком, которого и должен, собственно, сопровождать Пак Чимин. Он представился. Увидев Чимина впервые, я подумал, что мне показалось. Я не ожидал встретить никого подобного в данной роли. Офицерами, в моём понимании, обычно становятся крупные мужчины с плоскими лицами и пустыми глазами. Я был готов к сухим разговорам, к постоянному дыханию в спину и пристальному не доброжелательному взгляду. Но Чимин таким не был. Это был красивый молодой человек, на два года младше меня. На тот момент мне было двадцать восемь. У Чимина были живые, горящие глаза. Я тогда вдохновился этими глазами сильнее, чем поездкой в «великую» Северную Корею, и до сих пор могу понять, почему так произошло. Чимин был смирен и спокоен, но его ярко выраженные скулы говорили мне ясно — парень любитель посмеяться и поулыбаться. И наверняка делает он это красиво, искренне и с отдачей. Чимин оказался мужчиной моего роста и примерно моего телосложения, но чуть крупнее, пожалуй (я от рождения щуплый). Он отвёл меня в сторонку, приветствуя на китайском. Напомню, что мне приходилось всё время поездки играть роль китайского туриста с далёкими корейскими корнями — менять имя я побоялся. Моя отрешённость могла бы сыграть со мной злую шутку — я мог просто не отозваться на чужое имя, что стало бы началом конца. Как выяснилось немногим позже, Чимин говорит на трёх языках — корейском, китайском и русском. Самые популярные языки среди туристов. А на вопрос, скольких туристов к своему ещё юному возрасту сопроводил этот замечательный офицер, оказалось, что не так уж и много — всего пятнадцать и одну группу молодых исследователей. Первым делом Чимин сопроводил меня до своего автомобиля, в котором мы ездили по Пхеньяну всю следующую неделю. Я убрал тяжёлый туристический рюкзак на задние кресла, а в руках оставил только камеру, чтобы делать фото и иногда снимать видео. В кармане оставался включенным диктофон. — Ну так, много у вас туристов? — поинтересовался я, чтобы завязать диалог и разболтать юношу. Тот спокойно держал руль, вёл ровно и нерасторопно. Я опустил стекло, чтобы высунуться из окна, сфотографировать открывающийся пейзаж и зацепить выпуклую фару автомобиля в кадре. Но меня тут же дёрнули за рукав рубахи. — Нельзя так делать! — Чимин насупился, между его аккуратных бровей пролегла складка. Я помню, как удивился тогда. Но не спешил закрывать окно, сквозь которое в кабину прорывались шум, ветер и пыль. — Закройте окно, шумно, — попросил Чимин, будто бы прочитал по лицу мой протест. Делать было нечего. Спорить с офицером чужой, даже вражеской страны, мне, конечно, хотелось меньше, чем оказаться внезапно депортированным. — Позвольте, я кое-что поясню. Стоит это сделать как можно раньше, — Чимин говорил по-китайски хорошо, но его акцент так или иначе не давал мне забыть, что говорю я всё-таки с корейцем. Оттого его речь была мне более понятной. — У нас, в Северной Корее, есть свод правил, который приезжие должны соблюдать, пока находятся в стране. Понимаете? Он взглянул на меня с лёгкой улыбкой — от былого негодования не осталось и следа. Сейчас и не вспомню, что я чувствовал в тот момент, смотря в эти яркие глаза. Единственное, в чём я был уверен, так это в том, что такие люди военными по собственной воле не становятся. — Понимаю. Расскажи, что мне нужно знать, — попросил я, усаживаясь вполоборота к нему, насколько позволяло пассажирское сиденье. Я сразу перешёл на «ты», сообщая так юноше, что меня не волнуют формальности, и из-за небольшой разницы в возрасте мы могли бы перейти в неофициальный формат общения. — Первое и самое важное: вы никуда от меня не отходите. Мы везде ходим вместе по намеченному маршруту, я обещаю вам показать все значимые места нашей великой столицы, у нас все дни будут насыщенными и полными, можете не переживать из-за этого. — Это почти что неделя свиданий, — зачем-то ляпнул я тогда. Лицо Чимина я помню сейчас в точности таким, каким увидел тогда — со слегка приподнятыми бровями, но явно не впечатлённым моей шуткой. — Что такое «свидания»? У меня отвисла челюсть в тот момент. Я смотрел на него, как смотрел бы на вдруг явившегося предо мной Иисуса, мать его, Христа. Чимин не отвлекался от дороги и, кажется, не особенно был взволнован тем, что не знает такого банального слова. И нет, дело не в его недостаточном знании китайского. Чимин просто по жизни не знал, что это — «свидания». — A date. Не слышал что ли? — всё-таки попытался пояснить я. — Нет-нет, простите, не понимаю, о чём вы, — он рассмеялся наигранно. Ему не было ни смешно, ни грустно. Ему было никак, и по его отработанной улыбке это было видно. — Английскому нас не учат. — Что ж… не важно. Так что там по вашим правилам? — я тогда отвернулся к своему окну, чтобы не показать Чимину, насколько широко распахнуты мои глаза в банальном неверии в происходящее. — Должен сразу предупредить, что мне придётся каждый вечер проверять все ваши гаджеты. Поэтому, чтобы не было потом вопросов, почему большинство фотографий удалено, сразу скажу, что снимать можно только достопримечательности, памятники вождям и памятники архитектуры. Людей нельзя, военных — категорически нельзя. — Но люди — это основа страны. Как я могу не фотографировать людей? — вот это уже меня задело. Люди — нация, которая расскажет об их культуре побольше, чем дома и улицы. — Все фотографии, не входящие в список разрешённых, будут удаляться. Это правило. — Понял, — спорить было бессмысленно и более того — небезопасно. — Тебя тоже нельзя? — Меня больше всех нельзя, — с улыбкой ответил Чимин, бросив на меня быстрый взгляд. — Я при исполнении. — А жаль, с твоим лицом тебе бы хорошо платили за рекламу или сотрудничество, — Чимин посмотрел на меня с детским недоумением. — Лицо у тебя, говорю, красивое. — Спасибо, — усмехнулся тогда мужчина и, свернув на главную дорогу, сказал мне, что мы подъезжаем к первому месту, которое меня впечатлит. — Кстати, разговаривать с прохожими тоже нельзя. Для разговоров у вас, господин Мин, есть я. Это правило вы также обязаны соблюдать. Договорились? — Он приподнял одну бровь и дружески улыбнулся. Я кивнул в ответ — спорить и нарываться на конфликт я не хотел, тем более, это привлекло бы лишнее внимание к моей персоне. Чимин хлопнул меня по плечу после того, как припарковал автомобиль перед широкой площадью с громоздким и действительно красивым зданием. Это оказался Кымсусанский мемориальный дворец Солнца — усыпальня бывших вождей. В некогда Советском Союзе появилась традиция: вождей бальзамировать и хранить в отдельном помещении, как в музее. И так как Северная Корея после великого раздела Кореи на две части по знаменитой тридцать восьмой параллели оказалась под властью коммунистов, то, соответственно, переняла у них режим правления, военную форму, красную звезду и мумий в лице прошлых правителей. Мы вышли с Чимином из автомобиля, я оставил все вещи, кроме моего рюкзака и фотоаппарата, внутри. Перед монументальным зданием располагалась длинная аллея с газоном и символичными красными бутонами. Мы шли прогулочным шагом вдоль красивых, ухоженных клумб и молчали. Чимин спустя время чуть отстал, оставаясь в пяти шагах от меня. Я же понял, что с погодой как-то не рассчитал — жарко было невыносимо. Моя шляпа от палящего солнца не спасала, и с затылка под рубашку пот не полз, а лился. По этой аллее вокруг нас прогуливались такие же туристы, как и я. И все в сопровождении офицеров в оливковых форменных костюмах. Я задумался: если мне так жарко в свободной рубахе и льняных штанах, то каково должно быть им — в тяжёлых, плотных мундирах, брюках и кожаных высоких ботинках? Я обернулся на своего сопровождающего. Чимин стоял неподалёку, смотрел на изображения умерших вождей в центре фронтона, соорудив козырёк ладошкой, чтобы уберечь глаза от западающего за горизонт солнца. Сам офицер Пак был невысоким и узкоплечим, даже маленьким, но в форме смотрелся статно. Я помню, как засмотрелся сначала, а затем потянулся к телефону, чтобы сделать фотографию. Фотоаппарат офицерик точно очистит, ведь просил его не фотографировать. А с помощью телефона можно хитрить. Фотография получилась отличной, солнечной и сочной. Но сейчас, когда я смотрю на неё, меня пробирает дрожь. Нельзя смотреть с такой тоской на тех, кого не то что при жизни не застал, а даже ничего общего с ними не имеешь. Но Чимин смотрел на портреты вождей именно так. С волнительным трепетом. Когда я подошёл к нему, чтобы спросить, что значит надпись на монументе справа от нас, Чимин неуловимо стёр слезу. Я сделал вид, будто не заметил и не понял, что у того внутри огромных размеров чёрная дыра вместо самого важного чувства. — Лучшее коммунистическое государство на земле, цель которого воспитать в сердцах единство ради общего будущего. Целой нацией посмертно благодарим великих вождей Ким Чен Ира и Ким Ир Сена за труд, достойный славных правителей. Вечные память и почёт! Я застыл, пока слушал патриотичную речь юноши, что украдкой недавно вытирал слёзы, а теперь праздничным тоном зачитывал коммунистический лозунг. В тот момент я понял, что мне чертовски повезло на сопровождающего офицера. Пак Чимин был чувствительным птенцом, вынужденно обученным на военного из-за своей притягательной внешности и способности к учёбе. Но этот мужчина, я уверен, понимал: что-то в подобном мироустройстве было не так. Моей целью стало расколоть его. Заставить рыдать на коленях, почувствовать невероятную боль и тяжесть в груди. Но всё это было ради работы, ради горящего заголовка и новости года. — Когда подойдём к дворцу, нужно поклониться. Это закон — всегда кланяться, когда видите изображение вождей, — сообщил мне Чимин, пока мы медленно направлялись к громоздкому произведению советского модернизма. Я обратил внимание на этот жест и ранее — все группы туристов кланялись перед портретами умерших. Этот закон распространялся в равной степени и на граждан страны, и на приезжих. Мы с Чимином кланялись в том числе. Я не решился прервать поклон до него. Поэтому стоял в такой позе ровно до тех пор, пока мужчина не выпрямился сам. — Выглядите, как кореец, — вдруг сказал мне Чимин, после того как я сделал огромное количество фотографий дворца и цветов — больше смотреть было не на что. Я подумал: «А как я вообще должен на такое реагировать?» Ситуация получилась странной. Я не понял, была ли это констатация факта, или же комплимент, или он разоблачил меня? «Не должен был, я отлично говорю по-китайски». — У меня корейские корни. Прабабка была кореянкой, — спокойно ответил я, глядя прямо ему в глаза. Тот кивнул только и сдержанно улыбнулся. — А по-корейски говорите? — продолжил он. Его интерес напугал меня моментально. Я понял, что надо выкручиваться и уводить парня от этой темы. — Дальше изучения алфавита не ушёл, вся семья говорит на китайском, — усмехнулся я. Лгать и лить воду меня в университете научили прекрасно, поэтому делал я это уверенно. — А ты? Столько языков учить — не сложно ли? Как ты смог? — У нас здесь есть всё необходимое для этого. Хорошие учителя и много учебников. Это заняло несколько лет, русский язык оказался для меня сложнее остальных, потому как относится к другой языковой группе и не похож на азиатские языки. Но русские туристы самые весёлые и интересные из всех. Так что всё время, затраченное на изучение языков, для меня счастье. Общаться с таким количеством людей из других стран — это уникальная возможность. — А английский ты не учил? — поинтересовался я, ведь Чимин ни разу не упомянул ничего об англоговорящих туристах. — Нет-нет. Английский и японский языки запрещены в КНДР. Так же, как и американские и японские товары, их культура и индустрия развлечений. — Я кивнул. Знал об этом факте и ранее, потому не удивился. — Тебе так нравится быть для туристов экскурсоводом и помощником, это прекрасно! — Улыбнулся ему я, дабы поддержать энтузиазм офицера. — Есть страна, в которую ты бы хотел съездить? Чимин улыбнулся ещё шире, прикрыв на миг губы кулаком. А после кивнул. — Мечтаю о путешествии в Чехословакию, в страну нашего западного союзника, — он посмотрел на меня и, вероятно, в моих глазах отразилось непонимание. Поэтому его улыбка быстро сжалась, а после исчезла. — Вы были там? — Чимин, ты имеешь в виду Чехию? Или Словакию? Чехословакия разделилась на два суверенных государства еще в девяностых. — О… — на его лице проскочили неописуемой силы удивление и испуг. — Что ж, я… пожалуй, запутался немного. Вы же знаете, в КНДР используется другой календарь. Мы живём по календарю Чучхе, и на сегодняшний момент у нас 111-й год. Так что я… — Запутался, понял. — Кивнул я, ненароком касаясь одежды в районе предплечья офицера. Тот замер, жуя щёку изнутри. — Чехословакии нет уже больше двадцати лет, но я надеюсь, тебе удастся однажды оказаться в одной из этих стран. Европа красивая, тебе понравится. «Чёрт возьми, насколько же ты отрезан от мира, Пак Чимин? Хотя и имеешь в своей стране не просто статус гражданина, а военнослужащего, доступа к архивам, истории и происходящему в мире у тебя нет». Тогда мне стало интересно, как вообще северокорейцы представляют себе мир за пределами их коммунистических границ. Что у них в головах? Думают ли они об этом? Знают ли менее образованные слои населения о том, что земля — это далеко не только Северная Корея и дражайшие вожди, за которых нужно быть готовым умереть в любую секунду? Знает ли Чимин о том, какие споры бурлят в Интернете в момент выборов в США? Знаком ли с понятиями «свобода слова» и «неприкосновенность личной жизни»? Знает ли о митингах за отставку президента в Южной Корее, увенчавшихся успехом? Знает ли, что вообще такое «митинг»? Знает ли о том, что в некоторых странах можно получать образование бесплатно и покупать в магазине импортные товары, а не жить по талонам? Насколько представления Чимина о настоящем мире вокруг перекрытой родины отличаются от реальности? Следующим пунктом назначения стала гостиница, потому как приехал я уже во второй половине дня. Посетить мы успели только усыпальницу. Гостиниц я таких еще не видел, так как не путешествовал по странам бывшего Советского Союза. Вероятно, подобных построек много в России, Казахстане, Беларуси и других странах — ныне Содружество Независимых Государств — СНГ. Это громоздкое здание, больше похожее на серую коробку с квадратными окнами. На первом этаже был ресепшн, красные пыльные ковры и мозаика с изображением вождей. Повсюду под потолком висели красные ленты с надписями по типу «КНДР — лучшая коммунистическая страна современности!» и «Трудимся вместе на благо общего будущего!» Чимин сопроводил меня на третий этаж, где располагалась комната, в которой я должен буду провести шесть ночей. В лифте стояла женщина, работа которой заключалась в том, чтобы нажимать на кнопки. Чимин помог донести одну мою сумку, а после сообщил, что будет внизу, в холле. Если я вдруг захочу поужинать, то ресторан есть также на первом этаже гостиницы. Но строго-настрого запретил выходить из гостиницы без него. Я бросил сумку у кровати, не видя смысла в том, чтобы раскладывать вещи по шкафам. Вместо этого я решил осмотреть номер, так как начитан о прослушке, которая часто располагается в комнатах гостей. Вероятно, во избежание клеветы и для лёгкого суда над теми, кто недостаточно осторожен в высказываниях и намерениях. Штор в номере не было — скрыться от взгляда окон здания напротив невозможно. Единственное, коридор уходил левее и не попадал полностью в угол обзора из окна. Там же пряталась дверь в ванную комнату. Я старался вести себя непринуждённо всё время нахождения в номере, но при этом присматривался к мелочам. Так я не заметил ни одной камеры, зато моё внимание привлекла радио-тумбочка. Да-да. Это предмет мебели со встроенным радио, которое, как оказалось, не работает. Но, взглянув на тумбочку сзади, где она примыкала к стене, увидел огромное количество мелких проводов, уходящих в стену. Нет стандартной вилки да розетки. Я понял, что даже если прослушка идёт не всегда, нужно быть осторожным. Повезло, что приехал я один, и говорить мне было особенно не с кем. Единственную сложность в данном случае вызывала необходимость разболтать офицера Пака. Когда стены номера мне стали постепенно надоедать, а сна пока не было ни в одном глазу, я спустился вниз, в ресторан. По пути в него, через холл, я заметил Пак Чимина, сидящего за столом посреди зала и активно что-то строчащего на листе бумаги. Вероятно, заполнял отчёт обо мне. И я не ошибся. Не помню точно, что брал тогда на ужин. Но помню, что было очень дёшево и кошмарно вкусно. Бульон был наваристым, мясо приготовлено хорошо и не разваливалось в палочках. Это, пожалуй, было самым приятным моментом за всю поездку в Северную Корею. Кормили меня там, как будто на убой. На следующий день мы с Чимином поехали с утра в главный квартал, на улицу Рёмён. Насмотревшись блогов из КНДР, я уже заранее знал, что это та самая улица, на которую возили всех туристов. Это длинный проспект с широкой проезжей частью, новомодными высотками, ухоженными деревьями и толпами куда-то спешащих корейцев. Чимин сразу пояснил с очевидной гордостью в голосе, что данная улица была возведена в ответ на международные санкции с посылом «а мы всё равно можем развиваться, несмотря на санкции США!» Я заметил ещё тогда одну особенность — по дорогам почти не ездили автомобили. Это были либо редкие автобусы, либо машины отечественного автопрома. Как потом мне объяснил Чимин, собственная машина — это своего рода роскошь. Они были только у военных, у высокопоставленных и золотой прослойки населения. А обычные же люди предпочитали общественный транспорт, метро, в большинстве случаев. — Юнги, расскажите, что такое «свидания»? — вдруг попросил Чимин, когда мы купили по стаканчику воды с газом из автомата, что стоял в тени на углу здания. Я удивился даже скорее не вопросу, а тому, что Чимин запомнил это слово и переспросил спустя день. — Это слово обозначает прогулки людей, которые хотят узнать друг друга получше. Чаще всего в романтическом смысле, конечно, — ответил я, выпив содовую в несколько больших глотков. Помню, что мне постоянно было жарко в Пхеньяне. И хотя мне был привычен влажный и жаркий климат Кореи, тут я постоянно задыхался. Может, дело было не только в аномальной жаре. А в общей атмосфере Пхеньяна, раз уж на то пошло. — Понятно. А почему вы сказали это о нашей с вами экскурсии? — продолжал Чимин. Он игриво улыбался и то ли косил под дурачка, то ли правда не понимал и просто пытался казаться дружелюбным. — Это была шутка, Чимин. Просто ради забавы, понимаешь? — я выбросил пластиковый стаканчик в урну, забитую под завязку ими же. — Понимаю, — он помялся. Клянусь, он выглядел смущённым. — И что, прямо с кем угодно можно ходить на свидания? С тем, кто нравится? — Конечно. Никто не ходит на свидания, если человек совсем-совсем не нравится. Ну, или люди в процессе понимают, что не подходят друг другу. Когда один собак любит до смерти, например, а у другой аллергия на шерсть. — Как здорово, — улыбнулся он мне тогда, взглянув будто бы сквозь меня. Мыслями же юноша был далёк от места, где мы находились физически. Я сразу понял это по стеклянному взгляду и вялой улыбке. — А как это происходит у вас? Как вы женитесь, Чимин? — Решил поддержать тему я и, пока мы стояли, закурил. — Если вы не знали, у нас жениться обязан каждый гражданин. Обязан жениться и родить минимум одного ребёнка. Обычно, знакомятся, как и все: во дворах, школах, на работе. На улице реже. Северные корейцы — народ неразговорчивый, если честно. Пугливый немного. Поэтому чаще объединяются в пары по духу и в силу общей деятельности. — И что, вы не ухаживаете за девушками? Цветы не дарите? Не говорите комплименты? — спросил я, затягиваясь, а после сбил пепел не на асфальт, как обычно, а в урну со стаканчиками. Не хватало ещё, чтобы меня офицер заставлял собирать пепел руками. — Ну как же… ухаживаем. Но цветы дарим только учителям, либо возлагаем перед памятниками вождям. — Ладно, — я скривил губы. Н-да, какое-то неотёсанное население получается со слов Чимина. — А ты, Чимин? Женат? — Я-то? Нет ещё. Из-за службы мне полагается отсрочка на пять лет. Пока что никого не встретил, — он смущённо отвернулся от меня, выбрасывая свой стаканчик, а после прочистил горло и продолжил, — не представляю, как смогу разделить быт с кем-то другим. Привык жить один. Отсрочка от женитьбы. Я пытался не выказать удивления сказанным, но Чимин, судя по всему, вовсе не шутил. — Я слышал, у вас призывают и женщин. Никого не приглядел себе во время службы? — Я усмехнулся и вальяжно устроился возле автомата с напитками, пока Чимин поджимал губы и размышлял над моим вопросом. — У нас запрет на отношения при исполнении, — ответил Чимин и по-доброму улыбнулся. — Ну, а любовь? Любил когда-нибудь? — Нет-нет. Вы не совсем понимаете концепцию нашего общества, — он замахал руками так, будто я в самом деле дурак, который верит в справедливость и честность. — Мы любим только вождей, а жена нам — верный товарищ. К ней может быть привязанность и доверие, но никогда — любовь. С помощью союза мужчины и женщины мы помогаем нашему государству продолжать существовать и развиваться, мы все здесь работаем на благо нашего общего будущего, воспитывая поколение за поколением в любви к вождям. — Прости, офицер, но это вы не понимаете концепцию мира, — не постеснялся высказаться я. Тот поражённо моргнул, не успев заткнуть мне рот. — Свобода выбирать себе партнёра, спутника по жизни, должна быть безусловной. И государство здесь не причём. В идеале, управление государством — это та же сфера услуг, только помасштабнее. Государство — это в первую очередь народ. Но никак не наоборот. — Молчите. Нас услышат, — почти не шевеля губами и не меняясь в лице, сказал мне Чимин. Я тогда лишь зло отвернулся, докурил сигарету и раздавил её о край урны. А когда обернулся, обмер. Чимин утирал слёзы со щёк дрожащими пальцами. Он заметил, что я обернулся, и поспешил наскоро вернуть себе невозмутимый вид. Но в этом не было большого смысла, ведь я уже поймал его на слабости. — Вы сейчас находитесь на территории чужой страны, я делюсь с вами нашей культурой не за тем, чтобы слышать что-то подобное. Тем более… будьте осторожны с высказываниями. Даже у стен есть уши. Я кивнул, чуть-чуть сокрушаясь внутренне из-за своего длинного языка. Но слёзы Чимина отличный показатель для меня — у него есть точки, наиболее уязвимые для давления. — А как у вас обстоят дела с однополыми отношениями? — спросил я, всё-таки надеясь на то, что этот вопрос тоже относится к познанию северокорейской культуры. — Что это такое? — не понял Чимин. Я даже не удивился, честно. — Когда мужчина любит мужчину, а женщина — женщину, — пояснил я. Почувствовав, как во рту кислит из-за недавней содовой, я решил взять ещё один стакан, но уже с другим вкусом — менее приторным. — Я же сказал вам уже, что мы любим только вождей. И я… не очень понимаю, ведь тогда не будет ребёнка. Никогда такого не видел. Я задумался. Всё-таки вопрос был глупым. Чимин ясно дал мне понять, что у них за особенная любовь в стране, а отношения с женой — это скорее партнёрство на благо государства. Так что, конечно, вряд ли кому-то на ум приходило взбунтоваться и пойти против системы. Мы на некоторое время потеряли контакт и молчали. Затем продолжили прогулку. Чимин иногда пояснял мне, что перед нами за здание и для чего оно. Мы зашли также в магазин, где продавали импортные товары из Китая. Чимин посмеялся, ведь это по сути вещи с моей родины. Мол, ничего нового для себя я тут не открыл. Однако, он поведал мне, что оказывается, в их стране ещё существуют талоны. Не знаю, насколько вы в курсе данной системы. Это карточное распределение еды и одежды для населения. Как сказал офицер, из еды им дают рис, кимчи, воду и некоторые овощи. Но это неправда — рис для северных корейцев, как чёрная икра для нас. Рис обычные люди едят только по праздникам. А одежда по талонам — это рубаха, майка, бельё, брюки и галстук. Красный такой, как у пионеров. Только галстуков я этих так ни разу и не увидел ни у кого, кроме школьников. Люди ходили либо в обычной одежде, как в бедных районах Сеула, либо в строгих костюмах. Но это богатые, золотая прослойка Пхеньяна. После прогулки по торговому ряду с импортным однотипным товаром, Чимин провёл меня в метро. Вот чем-чем, а станциями метро северные корейцы могут похвастаться. Пхеньянское метро — самое глубокое в мире, станции уходят под землю на глубину от ста до ста двадцати метров. Для туристов открыто только две ветки и семнадцать станций. Глубина метро может означать, что помимо общественного транспорта, это место ещё может выступать в роли бункера на случай военной ситуации. Красота станций меня поразила. В Южной Корее станции реставрируют и придают им свежий вид, а новые станции и вовсе порой выглядят, как предбанник в космическом корабле. А тут станции сохранили свою изначальную красоту. Большинство из них выполнено в стиле классического сталинского ампира — это я уже вычитал по прибытии на родину. Чимин же мне сказал, что это советский ампир, переработанный корейцами на свой лад. Я побывал на трёх станциях: «Освобождение», «Слава» и «Факел». Вообще, символ факела можно много где встретить в Северной Корее. Он красуется и на монументе, посвящённом идеям Чучхе, и на политических агитационных плакатах, и даже на станциях метро колонны выполнены в форме факелов. Ведь факел — это символ независимости и самодостаточности. Что очень важно для северокорейского народа. Так мне сказал Чимин. Пока мы ждали поезд, я осмотрел станцию и сделал фотографии мозаики, простирающейся по стенам вдоль путей. В центре станции на расстоянии друг от друга стояли стенды с газетами. Я заинтересованно пригляделся к написанному. Мужчины, ждущие поезд, сосредоточенно читали вместе со мной о последних событиях. Я быстро пробежался взглядом по заголовкам и основным моментам, а затем подозвал Чимина и попросил рассказать мне, что там было написано. Офицер коротко зачитал некоторые статьи, рассказал, что так корейцы получают порцию свежих новостей. Я узнал, что газеты нельзя купить в киосках или магазинах. Их можно только вот так вот прочитать в ожидании поезда по пути на работу. Значит ли это, что новости легко можно фальсифицировать и переписывать хоть каждый день? Конечно. Хочется ещё упомянуть ту самую знаменитую улицу — Рёмён. По ней мы проезжали не раз и не два. Но только со временем я заметил одну важную деталь, которая многое объясняет. В новостройках, понаставленных вдоль длинной дороги, никто не живёт. Чимин говорил, что там выделены квартиры для профессоров университета, под учёных людей, приносящих пользу государству. Но сравнив окна многоэтажек с окнами жилых двух-трёх этажных домов, понял, что в первых никто не живёт. Окна чёрные и пустые, в то время как окна жилых домов с занавесками, цветами. Кто-то молоко выставляет на внешний подоконник, а кто-то складирует хлам на балконе. В элитных многоэтажках же пусто и тихо. Там никого нет. В этот день мы вернулись в гостиницу молча. Чимин редко комментировал, сидя за рулём, проносящиеся мимо нас места и улицы, но у самого меня не было никакого настроения поддерживать диалог или даже фотографировать. В бодром своём состоянии я бы заставил офицерика не раз и не два остановиться, чтобы я мог выйти из автомобиля и сфотографировать местность. Но тогда осознание концепции общества, в которое я погрузился, ударило меня по голове сильно и беспощадно. Мне стало тошно и некомфортно. После слов Чимина о возможной прослушке мой затылок неустанно холодило фантомное дуло. И, стоит сказать, это чувство не отпускало меня ещё три с половиной года после поездки. Я провёл ночь, пересылая отснятые материалы с одной карты памяти на другую — Пак Чимин забыл проверить их содержимое. Кажется, юноша и сам впал в задумчивое состояние, игнорируя собственные обязанности мне на руку. Фотографии, сделанные на телефон, я переносил в папку «недавно удалённое», потому что офицеры просто не знали о её существовании. Позже я узнал от Чимина, что у граждан нет телефонов. Конкретно у Чимина, как у военного, есть, конечно. Правда в нём ничего, кроме нескольких номеров для работы, нет. Гаджет местного производства и без интернета. Соответственно, никаких приложений. У северных корейцев свой интернет, у них нет доступа к социальным сетям, к Instagram и Facebook. Есть только одобренные комитетом сайты чисто северокорейского производства. Там можно найти рецепты, свежие новости внутри страны и… всё. Интернет по талонам — это не дикость. Чтобы получить доступ хотя бы к тому же браузеру и рецептам, надо встать в очередь в ведомство, а затем заплатить талоном или деньгами, у кого они есть, за полчаса или час пользования государственным компьютером и интернетом. А чтобы отправить мейл, нужно получить письменное разрешение. Той ночью я начал разработку своего плана. Идея была идиотской, сумасбродной и не имеющей под собой ни капли адекватности. Думая о ней сейчас, спустя пять лет, я всё ещё не знаю, было ли это верным решением. Стоило ли мне поступать так, развивать свои мысли в этом направлении и следовать им? Я до сих пор не знаю. Утром следующего дня я решил не завтракать в ресторане гостиницы, а просто в обед уговорить офицера Пака показать мне какое-нибудь заведение для местных. Чимин, как и всегда, постучал в дверь моего номера в десять утра. Передо мной стоял свежий, выспавшийся мужчина. Его губы тронула улыбка. Словно никакого недопонимания вчера и не произошло. Чимин был отличным актёром. Идя утром по улице, мы услышали музыку и гомон. Чимин предложил свернуть во двор и посмотреть на причину шума. И тогда предо мной открылся вид на небольшой жилой район в достаточно хорошем состоянии. Там толпились жильцы и все вместе делали зарядку. Клянусь, я не видел подобного нигде, кроме советских фильмов про пионеров. Люди дружно плясали под музыку из магнитофона, хлопали и посвистывали. — Что это такое? — спросил я у сопровождающего. — Люди радуются новому дню, который они смогли встретить благодаря мудрому правлению Ким Чен Ына. В этом государстве великих вождей даже незначительное событие даёт возможность устроить праздник и почтить руководство. В тот же день, но позже, мы поехали в школу. Худшего, пожалуй, за ту поездку я не видел. Школа была прямо в центре Пхеньяна, где находились дети, явно не учащиеся там. Я не знаю, было ли это постановкой, но дети выглядели несчастными и измотанными. Их вызывали по порядку к микрофону, и каждый читал сначала стихотворение под портретами Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, а после выражал глубокое уважение вождям поклоном и благодарностью в виде цветов. Откуда в детях уважение и авторитет в лице незнакомых мужчин с картинок — я не знаю. И моё предположение до сих пор актуально — у них авторитета и не было, им было просто страшно. Возможно, их пообещали накормить за то, что те выступят перед толпой ничего не понимающих туристов. Ближе к обеду я предложил Чимину поесть в местных кафе. Он призадумался ненадолго, но тут же кивнул. Мы сели в автомобиль и ехали недолго, всего несколько кварталов. В кафе оказалось душновато, на стойке с кассой стоял старый вентилятор, мощности которого не хватало, чтобы разогнать жару целого помещения. Но внутри обедали мужчины, переговариваясь о своём. У них ко взмокшим лбам прилипали волосы, а у кого-то головной убор пропитался потом уже далеко не в первый раз — тёмные разводы выглядели застарелыми. Увидев нэнмён в меню, я радостно ткнул в него пальцем. Чимин не стал возражать и попросил хозяина заведения вынести блюда на улицу, потому что есть в помещении не хотелось ни одному из нас. Хозяин заведения с радостью обслужил нас. Снаружи мы уселись в тени за столик у каменных разграничителей парковки, на которой не было автомобилей. Мы недолго прождали, холодную лапшу в металлических плошках, как и закуски, принесли быстро. Отведав, наконец, нэнмён на его исторической родине, я всё-таки мысленно отметил, что вкуснее холодной лапши ещё нигде не пробовал. За едой мы говорили об искусстве. — У нас всё народное творчество направлено на поддержку вождей, нации и родителей, прививших любовь к этому миру, — сказал Чимин, а после сочно всосал дюжину или больше серебристых нитей лапши. — И что, совсем нет людей, которые бы писали о любви или о ненависти, о жизни и смерти? О чём-то помимо политики? Я не верил, это было непостижимо для меня. Как может существовать человек, не задавая себе вопросы о вечном? «Кто я? Что такое «жизнь»? Что ждёт после смерти? Что означает слово «любовь»? Как отличить добро от зла?» Неужели у северных корейцев не разжигался в груди огонь злости? Неужели никто из них не задумывался об этом? И они никогда не размышляли на тему справедливости? Люди испокон веков используют творчество — книги, музыку, танцы, изображение — чтобы показать свою позицию, выразить мысли, задать вопросы миру. Неужели северокорейскую нацию подавили настолько, что в их головах теперь напрочь отсутствует внутренний протест постоянным «нельзя»? — Такие находятся, но это запрещено. Всех инакомыслящих наказывают. Государство само отбирает людей и обучает народному творчеству. Танцам, например. Я бы… очень хотел, — вздохнул он вдруг печально. Я внимательнее всмотрелся в его мечтательное лицо и плохо скрываемую печальную улыбку. — Мне нравится наблюдать, как люди двигаются под музыку, это завораживает. — Тебе нравятся танцы, Чимин? — спросил я его и не прогадал. У офицера загорелись глаза. Он кивнул смущённо, а затем снял фуражку, зачёсывая волосы назад. Я видел, как ему жарко в этом костюме — виски были мокрыми от испарины. — Да, очень. Но меня выбрали для другого дела, дали образование и возможность общаться с самыми разными людьми. Я благодарен за это, — отвечаел он, доедая свой обед. Я нашёл мягкое место моего офицерика, на которое можно лишний раз надавить, чтобы получить необходимую информацию или добиться искренней эмоциональности. — Я очень люблю музыку. Самую разную: хип-хоп, поп, джаз, рок, классику. В мире огромный выбор музыки на любой вкус. Что слушаете вы? — Музыку мы слушаем редко. Она играет во время утренних зарядок, во время парадов или на концертах, но вся она народная. К нам несколько раз приезжали женские группы из Южной Кореи. Слышал, что многим понравилась их музыка, но наряды были слишком откровенными, поэтому люди были смущены, а аплодировать или ярко реагировать было запрещено. Но я бы послушал ещё раз, если честно. — Он поджал губы и повёл плечом, будто ему было неловко говорить об этом. Смотря на него, такого впечатлённого разговором об искусстве, я вспомнил, что в моём рюкзаке был плеер с проводными наушниками, который я всегда таскал с собой в путешествия. Он хорошо держал заряд, да и музыку можно было легко скачать через USB, компактный. Когда мы вернулись в автомобиль, я сразу стал рыскать по рюкзаку и в боковом кармане нашёл то, что мне было нужно. — Держи, ты можешь взять его на ночь себе, — сказал я, протягивая обмотанный наушниками плеер офицеру. Тот удивился, но взять предмет не спешил. Я понял, что он просто не понимал, что это и для чего нужно. Потому и объяснил, — Это плеер с музыкой, которую я слушаю. Подумал, тебе может быть интересно. Можешь взять на ночь. — Это наушники, у многих туристов они есть, — сказал Чимин, когда всё-таки взял из моей руки плеер и размотал провода. Видит подобное не в первый раз, но с личной целью не использовал. — Ага. Он должен быть полностью заряжен, я пользовался им только в поезде и то недолго. — Спасибо. — Он помедлил и скрутил наушники обратно, а затем спрятал плеер в нагрудный внутренний карман мундира. Мы были в библиотеке, здание которой мне также показалось невероятно красивым. Я никогда не питал особенных чувств к архитектуре. Но в тот момент понял почему. Просто мне не встречалась действительно прекрасная архитектура, в которую заложена история. Вечер третьего дня прошёл спокойно. Ближе к его завершению мы прогулялись по парку, я пофотографировал статуи вождей, окружённые небольшим цветущим водоёмом. Мельком я увидел мужчин, что сидели на корточках и ковырялись в земле. Присмотревшись получше, я понял, что земля им была неинтересна — они собирали траву с газона. Зачем? Чтобы съесть? Я замер, размышляя. Оглянулся в поисках сопровождающего. Чимин говорил с кем-то по телефону, перебрасываясь сухими и однотипными фразами. Из-за разговора его внимание на мне не было сфокусировано. Поэтому я медленно направился к мужчинам на газоне. Они не замечали меня, а я мог понаблюдать за их старательной работой. Они скрупулёзно ковыряли траву, убирая жухлые или чересчур длинные травинки. Я понял зачем — чтобы сохранять красоту и ухоженность газона. У них нет ни газонокосилки, ни серпов даже. Мужчины делали это голыми руками. У меня сложилось впечатление, что это либо студенты, либо солдаты, которых используют как бесплатную рабочую силу. Я быстро щёлкнул их на камеру и вернулся к Чимину, который как раз стал оглядываться в поисках меня. — Юнги, пойдёмте. Хочу вам кое-что показать. — Чимин позвал меня рукой. Я позволил фотоаппарату повиснуть на моей шее и прошёл следом за офицером. Мы свернули вглубь парка и прошли лесную часть. Там тоже были лавочки, но о них немногие знали. Они выстроились в ряд. Кажется, раньше здесь был тротуар, но по какой-то причине эта часть парка теперь более дикая и непопулярная. А, может, и вовсе заброшенная. Я опустил на одну из лавочек тяжёлую сумку с видеокамерой и парой объективов, а сам стал фотографировать красивый тоннель из высоких деревьев, кроны которых образовали потолок над поросшей дорожкой из лавочек. Чимин молчал, я тоже. Нам было комфортно в этой тишине, как старым друзьям, которым не нужно постоянно болтать, чтобы чувствовать себя хорошо в присутствии друг друга. Так продолжалось некоторое время. Когда я сделал достаточно фотографий пейзажа, и когда небо стало постепенно темнеть, Чимин вдруг заговорил. — У вас были отношения с мужчинами? Я отвёл фотоаппарат от лица, проморгался, глядя перед собой. Мне не послышалось. Он правда спросил тогда именно это, поставил меня в тупик. Задавать вопросы в лоб и невпопад было изюминкой Пак Чимина. — Почему ты спрашиваешь? — уточнил я, не глядя на офицера. Мне на миг стало страшно, и поток ужаса пронёсся мурашками от поясницы к затылку. Меня передёрнуло. Он для этого завёл меня в чащу леса? Чтобы никто не подслушал? Чтобы если что сдать меня властям? Он что-то задумал? Догадки вскружили мне голову, я едва не попрощался с рассудком от одного лишь вопроса в ожидании пояснений. — Вы вчера сказали, что такие отношения возможны. Я думал об этом всю ночь, но так и не понял, как это и зачем, — он свёл пальцы в замок, сидя на лавочке. Я, наконец, взглянул на него. Точно ли это не более, чем личный интерес? Но Чимин не был суровым. Серьёзным и ответственным — да, но не суровым. Он не был способен на зло, хотя по профессии должен был — так мне казалось. Я снял ремешок камеры с шеи и опустился рядом с офицером, потирая взмокший от жары затылок. — Да, были, — честно признался я. Но с подробностями не спешил, ведь не мог представить, как Чимин отнесётся к этому. — Вы замужем? — задал он мне новый вопрос, который вдруг рассмешил меня. Офицер вскинул тогда удивлённый взгляд и смущённо потёр нос указательным пальцем. — В Китае запрещены однополые браки. Они много где запрещены. Однако есть ряд стран, позволяющих людям жениться, даже если они одного пола. В остальных же странах люди только встречаются, живут вместе, но не узаконивают отношения. — Вам не обидно? — Обидно, конечно. Но нас не ограничивают в том, с кем мы проводим время и спим. — И половой акт с мужчиной у вас тоже был? — уточнил тихо Чимин. Я понял, что тема секса также под запретом, но офицер не подменял понятия и говорил прямо, что означает — данное место безопасно, но и кричать тут тоже не стоит. — Был. Интересно, как это? — спросил я, приподняв одну бровь. Чимин кивнул быстро два раза, не отрывая от меня глаз. Как любопытный ребёнок, которому рассказывают о чём-то недоступном для него. — Он отличается от секса с женщиной, но при этом в нём есть свои плюсы. Появляется много возни с подготовкой, диетами, осторожностью и большим количеством расходников. Однако ощущения, которые он может подарить, стоят того. Но это если повезёт с партнёром. Иногда секс приносит боль и травмы, если не уметь им правильно заниматься и пренебрегать подготовкой. — Интересно… Он задумался и оттого не замечал, что терзает нижнюю губу пальцами. Я засмотрелся на него тогда, впервые подмечая для себя, что юноша симпатичен именно в романтическом плане. И почему он так много спрашивал у меня тогда? Увидел во мне авторитет? Он мне доверял? Я ему понравился? Тогда я не понимал. — Но очень многое зависит от того, как человек сам относится к сексу. Кому-то неважно, с кем делить постель. Это могут быть каждый день разные люди. Кому-то важно иметь эмоциональную связь с партнёром. Всё это влияет на качество секса. Офицер кивнул понимающе, а я сразу прикинул в голове, что Чимин, должно быть, девственник. — Ты сказал, что думал об этом, и не понимаешь, зачем однополые отношения нужны. Но тут всё ещё проще — люди любят друг друга и хотят быть вместе. Ни за чем. Просто потому что любят. В этом нет какого-то непостижимого смысла, всё достаточно тривиально. — Чимин смотрел на меня блестящим взглядом. Я видел в его глазах понимание. Он поблагодарил меня за искренность. После того разговора мы вернулись в гостиницу. Офицер попросил проверить фотокамеру и телефон. Он удалил всего одну фотографию. Когда мы сидели и говорили за нашим обедом, я сфотографировал лежащую на бетоне фуражку офицера. Он удалил фото, но тихо объяснил, что им нельзя снимать форму во время службы. Я кивнул и позволил ему удалить. Всё-таки мне не хотелось, чтобы после обнародования материалов из путешествия Чимина сослали в концлагерь за ряд нарушений. В утро следующего дня я решил привести мой заранее продуманный план в действие. Я обдумывал его всю ночь и не винил себя за такую подлость в отношении доброго ко мне офицера. Моей целью было расположить офицера к себе, позволить ему открыться. Время неумолимо утекало, а информации я насобирал не то чтобы много. Пак Чимин как всегда пришёл ко мне в десять утра, а я сделал вид, что безбожно проспал, хотя и прождал его несколько часов. Сонно хлопал офицера по плечам и умолял принести нам кофе, чтобы мы сразу позавтракали в номере и могли отправиться на экскурсию. Чимин не растерялся, успокоил и пообещал принести завтрак сюда. За время, что Чимин исполнял моё поручение, я собрался, оделся в заранее приготовленные вещи, привёл себя в порядок, надел серёжку. А когда Пак вернулся, то провёл его в свой номер и усадил на постель. Бумажных стаканчиков в Северной Корее не существует, как и кофеен, в которых бы делали хороший кофе. Чимин наверняка пристал к работникам ресторана на первом этаже гостиницы и выпросил растворимый. А те налили его в гранёные стаканы. Чимин чувствовал себя в моём номере некомфортно. Он почти не прикасался к кофе, пока я носился по комнате и создавал имитацию сборов. Кидал вещи в рюкзак, что-то наоборот доставал и прятал в шкаф. — Ладно, давай сюда этот ваш кофе. — Я развернулся вдруг к офицеру, а тот поджал губы и протянул мне стакан. — Попробуем, что у вас тут такое. — Я слишком резко дёрнул на себя стакан с кофе до краёв, так что половина пролилась прямо на брюки офицера. Тот шикнул, подскочив. Я, делая вид, что это абсолютная случайность, начал извиняться. Перехватил оба стакана с кофе, убрал их на радио-тумбочку, а сам, причитая и бормоча извинения, повёл офицера в ванную комнату. Единственное место, в котором я не нашёл ни прослушки, ни камер. И так как вход в ванную был со стороны коридора, а не окон, снаружи нельзя было рассмотреть происходящее в этой ограниченной комнате. Я привалил Чимина к стене, набрал полные ладони воды и начал тереть ткань, чтобы избежать кофейного пятна на его форме. Напиток попал ему чуть выше середины бедра, который я усиленно натирал мокрыми руками, поэтому когда я поднял извиняющийся взгляд на мужчину, то понял, что получил именно тот результат, какого и добивался: Чимин раскраснелся, не мог выговорить ни слова. Он не сопротивлялся и не отталкивал меня. Только растерянно вжимался от смущения в стену и громко дышал носом. _________ — Всё в порядке? — спросил я, ухватившись ладонями за его бёдра, чтобы не потерять равновесие, ведь стоял на коленях. Смотрел снизу вверх, но поймать потемневший взгляд офицера смог не сразу. — У тебя тут ещё осталось, — сказал я и большим пальцем надавил на самое мокрое место брюк. Чимин взволнованно втянул воздух сквозь зубы и зажмурился. Мне не стоило большого труда заставить Чимина полыхать. Даже если он и не был геем, его наивная натура, склонность к смущению и интерес к запретным темам помогли моим прикосновениями обрести другой характер и сработать на Чимине в качестве спускового рычага. В конце концов, не нужно многого, чтобы возбудить девственника. У него ширинка оттопырилась на раз-два, и я удовлетворённо вздохнул — часть плана удалась. Теперь осталось воплотить в жизнь вторую половину задуманного. Я медленно скользнул руками к его ремню, схватившись за него. Руки Чимина тут же легли на мои запястья в предупреждающем жесте. Я коротко облизнулся, меня умилило то, что Чимин пытался сопротивляться, когда у самого глаза потемнели от возбуждения. Я поднялся с колен, оставаясь непозволительно близко к офицеру, и провёл ладонями под расстёгнутым мундиром. Чимин захлебнулся воздухом и посмотрел на меня умоляюще. Он взглядом просил прекратить это, а словами высказать того же не мог. Или не желал. Однако у меня и мысли не было заканчивать едва начатое. Потому я ухмыльнулся только и прижался к нему, такому испуганному и возбуждённому. Чимин вжался в стену сильнее и схватил меня за плечи, но не оттолкнул. Он громко дышал, и я чувствовал, как колотится сердце под офицерской формой. Не видя препятствий, я уткнулся носом в шею Чимина, оттягивая узкий ворот рубашки. От Чимина хорошо пахло, а венка под челюстью так быстро пульсировала, что её нестерпимо хотелось почувствовать языком. Именно это я и сделал, между тем ещё и прижимаясь пахом к его. Чимин задрожал и стиснул пальцы сильнее, но я не останавливался, пока жарко целовал его крепкую смуглую шею и жадно тёрся штанами об его. Я поднялся поцелуями выше, к изящной линии челюсти, а после коснулся уголка губ. Чимин замер и широко распахнул глаза. Я не обратил на это внимания и мягко коснулся его губ, выжидая реакции. За десять секунд, что я насчитал, ничего не произошло. Тогда я медленно отстранился. У Чимина дрожали ресницы, он не мог посмотреть мне в глаза. Было чувство, будто я саморучно растлил малолетнего. Но когда офицер с мило аллеющими щеками потянулся за новым поцелуем, я сразу откинул все угрызения совести. Мы целовались упоительно и по ощущениям вечность, Чимин так трогательно хныкал в поцелуй, даже и не скажешь, что военный. Я взял всю инициативу на себя и, прижав мужчину к себе за талию, тщательно выцеловывал его мягкие губы. Несвойственный мужчинам шёлк чужих губ даже меня встряхнул неслабо, заставив напрячься и едва не потерять рассудок. Офицер обнял меня за шею и ненарочно притёрся пахом, ища успокоения этому внезапному наваждению. Я опустил руки ниже и сжал его крепкие ягодицы, прижимая нас друг к другу ещё сильнее. Мы, как два подростка в переулке, которыми вдруг овладела похоть, быстро тёрлись друг о друга, ласкали через одежду, между тем целуясь откровенно и пошло. Я чувствовал, что постепенно подхожу к финалу, поэтому движения стали резковатыми и грубыми. Чимин крепче обнял меня за шею и прогнулся в спине, чтобы быть ближе. Он тоже был на грани того, чтобы вот-вот поймать удовольствие за хвост. Стиснув его ягодицы сильнее, я вжался пульсирующим возбуждением в его, прижимая к стене до боли. Чимин жадно тёрся и пыхтел, желая получить разрядку тоже. Я вовремя сообразил и расстёгнул его ремень и ширинку, чтобы помочь довести до оргазма рукой. И чтобы офицер не испортил форму. Чимин вцепился в меня мёртвой хваткой, пока кончал мне в ладонь. А затем повис, вмиг обмякший. Я прижался щекой к его виску, давая время на то, чтобы прийти в себя.

_________

— Тебе нужно умыться и привести себя в порядок, — шепнул я ему во взмокшую шею рядом с помятым воротничком рубашки. — Мне конец, — вдруг в осознании пробормотал Чимин. Он ощутимо задрожал, отталкивая меня. — Тихо. Нас никто не видел, никто ничего не знает, — я схватил его плечо чистой рукой и встряхнул офицера. Нельзя, чтобы он сейчас же сдался. Мне было нужно только, чтобы он стал более открытым. — Слушай внимательно. Мы сейчас приведём тебя в порядок, но брюки всё ещё слегка мокрые. На жаре они высохнут за пятнадцать минут. Понял? Чимин кивнул. Я отстранился от него, помыл руки и поправил перекошенную рубашку. Протянул ему туалетную бумагу, чтобы тот вытерся от следов нашей близости. Он застегнул брюки и оглядел себя недоверчивым взглядом в зеркало. Его лицо было порозовевшим, взгляд ошалелым, и руки дрожали. Наверняка в отражении он видел человека, который только что самолично предал Родину. Я понял, что дело дрянь, и офицер не сможет быстро вернуться к нормальному состоянию. Я намочил руки ледяной водой и приложил к горячим щекам Чимина, заставляя поднять на меня взгляд. Мужчина схватился за мои предплечья, не понимая, чего я пытаюсь добиться. — Если ты сейчас же не придёшь в себя, — начал я, — нас обоих упекут в концлагерь. Если не хочешь прожить до конца жизни в ещё более тесной клетке, то соберись, твою мать! — прошипел я, постепенно приближаясь к лицу офицера. Тот вжал шею в плечи, но исправно поддерживал зрительный контакт. Он поджал губы и дышал тяжело, а после моей речи, кажется, к нему пришло осознание. Мужчина скинул с себя мои руки, гордо поправил мундир и расправил плечи. — Не смей больше вытворять ничего подобного. Иначе я не побоюсь доложить об этом, господин Мин, — сказал он, нахмурившись. Его взгляд без былого смущения был направлен прямо на меня. Гордый и непреклонный. — Ни мне, ни тебе не нужны неприятности. Давай проведём оставшиеся дни спокойно, согласен? — Конечно, — кивнул я, пряча руки за спину и понимая, что спокойно уже вряд ли будет. Учитывая, что я задумывал. Я смотрел на уверенно держащегося офицера, мысленно извиняясь перед ним. Никто из нас не был виноват в том, что мне хотелось признания. Я не виню себя. Даже сейчас — ни за что не виню. Я не испытываю угрызений совести, чувство вины у меня тоже не появляется глубокими ночами. «Разве одна жертва во спасение миллионов — это не благодать?» — думал тогда я, рассматривая сосредоточенное лицо моего сопровождающего и впитывая его в память, чтобы потом, возможно, обрисовать в деталях этого персонажа в своей статье. — Жду тебя внизу, поторопись, — кинул он мне напоследок и быстрым шагом покинул комнату. Я остался в ванной с закатанными рукавами рубашки и с полностью выпотрошенными чувствами. Не скажу, что я расстроился или даже обиделся. Ни в коем случае. Но я был растерян сильнее, чем сам Пак Чимин, подвергшийся моей нападке. Будто бы я ждал другой реакции, надеялся на пылкое признание в страсти. Но Пак не врал, когда говорил, что северокорейский народ несговорчив. Офицер сбежал, оставив меня одного, растерянного и уязвимого. Однако тогда я впервые заметил, что мужчина говорил со мной неформально. Впервые за всё моё время пребывания в стране. Я вышел из ванной, взял рюкзак со всей техникой и накинул его на оба плеча. А перед тем, как выйти следом, всё-таки сделал глоток кофе. Такого гнусного вкуса мне ещё не приходилось пробовать. Эта чёрная жижа даже отдалённо не была похожа на кофе. Отплевавшись и прополоскав рот проточной водой, я всё же покинул комнату, матеря, на чём свет стоит, создателя этой смертоносной жидкости. — Сегодня поедем на холм Мансу, — сказал Чимин, когда я подошёл к нему в холле. Он сложил неизвестные мне документы пополам и спрятал в сумку через плечо, тогда мы вышли на улицу, где в тот день стояла пасмурная погода и духота. Вечером собиралась гроза. — Там находится Великий монумент вождям. Садись в автомобиль, я расскажу правила посещения этого места. — Он кивнул на пассажирскую дверь машины, а сам обошёл её, занимая место водителя. — Думаю, я слышал об этой достопримечательности, — начал я. Чимин кивнул, пристёгиваясь и помогая мне переложить рюкзак на задние кресла. — Дело в том, что это место нельзя назвать «достопримечательностью», — Чимин вставил ключ зажигания и завёл автомобиль. Он выехал с парковки, тут же разгоняя максимальную допустимую скорость на полупустой дороге. — Я слышал, что люди других народностей верят в Богов. Иисус Христос, Будда, Аллах. Для каждого есть своя религия. Я прав? — Да, эти религии в самом деле существуют. — И когда людям необходимо поговорить со своими Богами, выразить им почёт и уважение, они идут в специально отведённые для этого места. Храмы. Понимаешь, к чему я? — Ты имеешь в виду, что холм Мансу для северных корейцев так же важен, как храмы для верующих? — Не просто важен — священен. Это святое место. Понимаешь? Это очень серьёзно, там запрещены какие-либо вольности. Всё очень строго. Есть свод правил, которые необходимо соблюдать, пока мы будем там. — Хорошо. Фотографировать можно? — спросил я тогда. Ведь фотоотчёт — самое верное подтверждение тому, что я был в Северной Корее. Да, отрывистые записи диктофона и бумажные заметки — всё это есть и было, но фотографии ценнее всего. — Можно фотографировать статуи вождей только в полный рост. Со спины фотографировать нельзя — это неуважительно. Фотографии можно делать только после выполнения всего обряда. Недалеко от монументы я выдам тебе букет цветов, которые нужно будет возложить перед статуями вождей, а затем поклониться. Вставать спиной к статуям нельзя. Всю дорогу к холму Мансу Чимин зачитывал мне правила поведения, список табу был обширен и скучен. Но я не спешил прерывать офицера. Возможно, болтовнёй о запретах он отвлекал себя от произошедшего часом ранее в ванной комнате моего номера. Статуи вождей были… в самом деле внушительными. Высотой около двадцати метров, выполнены из бронзы. На площади маршировали люди в парадной одежде. И все они, как один, подходили к памятникам, чтобы поклониться и оставить цветы у подножья вождей. Мы с Чимином проделали то же самое, не считая марша. По обе стороны от двух двадцатиметровых вождей находились памятники, посвящённые социалистической революции против империализма Японии и США. Всего там насчитывалось двести двадцать восемь фигур. Монументально. Мы около часа гуляли по площади, я рассматривал статуи и делал фотографии. В частности, марширующих людей и групп мало что понимающих туристов, возлагающих цветы. Днём мы гуляли в отдалении от центра. Если с утра Чимин говорил без конца, стараясь неловкую тишину перекрыть звуком собственного голоса, то теперь он был задумчив и молчалив. Он редко комментировал архитектуру и почти не читал агитационных вывесок, как делал это обычно, будто бы по привычке. Он был отстранён и почти не следил за мной. По крайней мере, не так пристально, как обычно, будто боялся обжечься взглядом о моё лицо. На нас шагала колонна студентов, мы с Чимином разминулись. Я заметил, что Чимин отвлёкся и не обратил внимание, что я отдалился от него, и потому воспользовался случаем, чтобы нырнуть вглубь квартала. Это были дома, уже больше похожие на жилые. Они ничего общего не имели с тем, что Чимин показывал мне на улице Рёмён. Я быстрым шагом миновал несколько дворов, оглядываясь. Люди почти не смотрели на меня — всё-таки я не выглядел иностранцем. Хотя моя одежда и фототехника могли привлечь взгляды особенно внимательных. За спиной Чимина не наблюдалось, но я всё равно поспешил свернуть в сторону, чтобы если вдруг он тоже заскочит во дворы, то не заметил меня. Я петлял около пяти-семи минут. Людей стало попадаться меньше, запахло чем-то дурным. Я зажал нос и замедлился, оглядываясь. Дома стояли плотно друг к другу, из-за чего складывалось ощущение, будто здания вот-вот раздавят меня, они были облупленными и серыми. Здешние дома точно не знали ремонта и краски. Вдруг через здание от меня в тёмную арку, на которую я, честно сказать, поглядывал с опаской, нырнул грязный, как чертёнок, мальчишка. Маленький, тощий, на ножках-спичках, как у воробья, он шустрой тенью скрылся в темноте. К стенам у входа в арку были прибиты пара гвоздей с натянутой между ними тканью, что скрывала находящееся за аркой. Возле неё был навален разнородный хлам: коробки, ящики, старая и непригодная мебель. Больше напоминало помойку. Я поспешил за мальчишкой. Закрывая нос рукавом рубахи, я взволнованно приподнял ткань и шагнул в тёмную и сырую арку. Асфальта тут не было, земля была глинистой и покрыта лужами. Пока я шёл, как по минному полю, не сразу заметил, что арка кончилась. Свет резко ударил мне в глаза. Помню, что в тот миг, я словно дух испустил. Во мне проснулось огромных размеров бессилие и ужас. Сострадание и жалость. Испуг и паника. Я застал то, что не предназначалось моим глазам. Мальчишка, которого я заприметил ещё до арки, шёл, шаркая тапками на пять размеров больше, в сторону барака. Хибарки. Чего-то жилого, но едва напоминавшего обычное жильё нормального человека. Таких домишек тут было больше десятка, если не сотни. В улочках между ними мог поместиться только один человек, между крышами были натянуты бельевые веревки, сплошь увешанные тканями, отстирать которые уже давно не представлялось возможным. Такими тряпками позорно даже пол мыть, не то что носить. Женщина сидела на пороге собственного жилища и чистила шишки. Чёрными ногтями выколупывала из них орешки. Тощие, грязные дети бесились между домов, повизгивали и лупили друг друга палками. Мужчина, следя за детворой, сидел на худом ведре и курил что-то едва ли похожее на сигарету. Самокрутка, может. Мимо меня прошли женщины, обсуждавшие, где лучше приобрести за копейки текстиль, чтобы нашить одежды своим детям. Кто-то обещал достать листья редьки чтобы намешать кимчи на всё их поселение. Жизнь здесь словно… застряла во времени нищеты, трущоб и помоев. Эти люди не жили, а выживали — даже дураку будет понятно, что всё, что мне показывал Чимин, было красивой декорацией, скрывающей весь ужас, что творится в глубине улиц и в провинциях. Мне не позволили съездить в другие города Северной Кореи, но мне удалось побывать в отдалении от центра позже. Я нашёл там подтверждение тому, что увиденное мной в столице севера корейского полуострова не было единичным случаем, и что местами в стране утренней свежести было хуже. Я растерялся. Кто-то дёрнул меня за штанину, и я отшатнулся, едва не свалившись на землю. Мальчишка, из-за которого я тут оказался, стоял передо мной, задрав голову. На его чумазом лице были следы тумаков и голода, я никогда не забуду эту картину. Нет ничего страшнее, чем следы мучительной смерти на лице ребёнка. И хотя он был жив, я уверен, долго он после нашей встречи не продержался. Бедность есть во всех странах. Но самый кошмар кроется в тех уголках планеты, где нищета принимает детское лицо. — Аджосси, — позвал меня он, — у вас не найдётся воды? Я моргнул, не понимая, что происходит вокруг меня. Всё это выглядело, как сюрреалистичный фильм, в который я попал через портал-арку. Как Алиса в стране кошмара, оказался тут благодаря не кролику, а мальчику с птичьими ногами. Я не мог прийти в себя, а мальчонка продолжал громко клянчить воду и привлекать внимание окружающих. Я полез в свой рюкзак и вытащил поллитровую бутылку воды. Он радостно хрюкнул, выхватил её из рук и тут же скрылся в повороте. Люди, что застали эту сцену, замерли. Женщины запричитали, что было похоже на взволнованное кудахтанье кур, и тут же погнали детей по домам. За минуту-две двор опустел и стал похож на заброшенный. Я даже подумал, что живые люди мне тут привиделись. Не могут жить люди в таких условиях. Это невозможно. Загробная тишина накрыла меня так резко, что голова пошла кругом. По ощущениями это было так, словно местечко просто резко умерло, когда увидело меня, чужака. Мне тут не было места, и мне тут были не рады. Я сделал несколько шагов назад, а после развернулся и бросился бежать оттуда к чёрту. Но меня поймали за широкий рукав рубахи прямо у арки и, зло блеснув глазами, прижали к влажной стене. В арке было темно и пахло канализацией, оттуда хотелось удрать как можно скорее. Однако Пак Чимин не давал мне уйти, вдавливал мои лопатки в стену, как это делал я с ним утром. Вот только обстоятельства тогда были поприятнее. А сейчас он тяжело дышал не от подогревающего нутро возбуждения, а из-за бега. Вероятно, он с ног сбился искать меня по лабиринту узких улиц. — Ты, — прошипел он, не зная, какими словами выразить претензию. — Я что неясно выразился, когда сказал не отходить от меня? — Что с этими людьми? — тихо спросил я. Мне было страшно говорить в полный голос, словно тогда бы нас тут же увидели и отправили на эшафот. Говорят, в Северной Корее ещё живы смертные казни. Клянусь, в тот момент я представлял, как мне рубят голову перед толпой тощих детей и женщин, выбивающихся из сил, только бы заработать на скудный обед. Но что ещё хуже — перед этим мне дают посмотреть, как голова слетает с плеч несчастного офицера Пак Чимина, не справившегося всего с одним-единственным туристом. — Не твоё дело, — ответил Чимин, встряхивая меня. — Ты совсем тупой? Или намеренно сделал это, зная, что нам конец? Нас прилюдно расстреляют. Или скинут в концлагерь, где мы до смерти будем копать землю в кандалах. Нас уничтожат. И тебя, и меня. — Зачем? Я плохо помню тот момент, ведь был поражён до глубины души. Я был зол, испуган и встревожен одновременно. Меня потряхивало, а голова шла кругом. Я не мог говорить громче и формулировать чётко свою речь. Чимин был в примерно таком же состоянии, но из-за страха наказания. Не из-за здешней картины жизни. Не из-за беды своих сограждан. — Что? — выдохнул он, когда я прервал его поток мыслей. — Зачем? Фальшь. Этот цирк. Представление. Театр, — залепетал я, подбирая синонимы. Чимин смотрел с хмурым лицом, но на нём также был и отпечаток волнения. Только неясно за кого. — Зачем ты всё мне это показывал? Зачем мне замки? Кому нужны бронзовые двадцатиметровые статуи, на которые ушёл годовой доход страны, если дети дохнут, как мухи? — Мой голос набирал силу, и в конце я не стеснялся орать на офицерика, будто он мог что-то мне на эту тираду ответить. Чимин со всей дури лягнул меня в живот. Помню, как меня скрутило. Я упал на землю совсем рядом с кофейного цвета лужей. Из-за увиденного, из-за здешнего запаха и из-за удара в живот меня стошнило. В тот момент я был страшно уязвим. И потому, когда поднял глаза на Чимина, не удивился. На меня было направлено дуло пистолета. Чимин держал оружие двумя руками, он был напряжён, а по лицу не скажешь, что он чувствовал жалость или страх. Только уверенность в каждом вздохе. А широко выпученные глаза всё равно растерянно бегали, осматривали меня. Я схватился за живот, чувствуя кислый вкус рвоты во рту, от которого ещё долго не смогу избавиться. По крайней мере, до ближайшей чистки зубов. Но тогда я понятия не имел, будет ли у меня ещё возможность достать свою походную щётку, выдавить горошинку пасты и пройтись по эмали. Даже в такой мелочи я был не уверен. — Почему они так живут? Ребёнок… он что болен? — прокряхтел я. Хотя я и журналист, с горячими точками или подобным эмоциональными сценами не работал никогда. Вот в этом и был мой просчёт. Я думал, что справлюсь, но не рассчитал масштаб возможной катастрофы. — Хочешь знать «почему»? — Чимин приподнял брови, но дуло ни на миллиметр не сдвинулось, по прежнему смотрело прямо в мой висок. — Великий Ким Чен Ир сказал: «Чтобы обеспечить безопасность страны, можно обойтись без конфет, но без пуль жить нельзя». Вот почему основной приоритет в КНДР отдаётся армии, а люди, которые не способны работать на благо государства — помеха. Армия — оплот режима. Вот, что имел в виду Чимин. Это объясняет, почему на улицах я видел преимущественно людей в военной форме. В Северной Корее самая большая армия в мире, и служат тут от семи до десяти лет. Но правда в том, что армия — лишь способ подавить возможный мятеж. Когда мальчиков, ещё толком ни о чём не догадывающихся, отправляют в армию, где им качественно промывают мозги и заставляют знать лозунги так, чтобы если ночью разбудят пинком под рёбра, они подскакивали с криком «Слава великим вождям, слава великой социалистической державе!», конечно, на выходе они превращаются в тупую бесплатную рабочую силу. В пушечное мясо. Чимин был таким же. Напуганным и искренне верящим, что приносит великую пользу своему государству. И что однажды его за это поблагодарят. Цитирование одного из агрессоров меня рассердило. Но сейчас я понимаю, что это и являлось работой Чимина — рассказывать об истории КНДР, доносить правильную политическую информацию. Следить за перемещением туристов, и чтобы те не взаимодействовали с местными. И когда он понял, что не справился, то запричитал, точно пожилая аджума. Он испугался, и у него на инстинктивном уровне вырывались цитаты семейства Кимов. Так его мозг реагировал на опасность. — Надо бежать, надо уходить, — я с трудом поднялся, опираясь о стену. Чимин проследил за мной, а затем всё же опустил пистолет, видя, что я не собираюсь вдруг бросаться на него или бежать на улицу и кричать изо всех сил об обмане КНДР. На несколько мгновений воцарилось молчание, а затем раздался шорох тяжёлых подошв. Чимин подошёл ближе. Его ладонь легла сначала мне на плечо, его трясло. Я поднял взгляд и увидел перед собой полного ужаса мужчину. Он был напряжен, от страха его ощутимо потряхивало, взгляд был бешеный. Его настроение, точно зараза, передалось мне вмиг. — Юнги, послушай сюда, — Чимин сглотнул, он смотрел прямо мне в глаза. Он тоже был напуган и растерян. — Ты очень сильно облажался. КНДР не то место, где подобное сходит с рук или прощается. — Офицер с плеча ладонь переложил на мою щёку, и я мог почувствовать, насколько холодной и мокрой от паники была его рука. Он не мог нормально положить ладонь, из-за дрожи его пальцы постоянно отрывались от моей щеки. — Так что если за себя ты не боишься, то хотя бы пожалей меня. Я ценю свою жизнь. — Его голос постепенно стихал, и последнее он сказал дрожащим шёпотом. Я смотрел на него во все глаза, видел, как опускаются плечи офицера, как изламываются его брови. Как он поднимает на меня взгляд, полный надежды и немой мольбы. — Я никому не скажу, — шепнул я. — Я ничего не видел. — Молодец. Умница. Всё правильно, — залепетал Чимин, трепля меня за щёку. Меня снова затошнило, но я сдержался, отвернув лицо от офицера. — Мы никому не скажем, да? — Только между нами, офицер. — Я выдавил подобие улыбки. Что бы я ни говорил сейчас, тогда мне тоже хотелось жить. Мысль о смерти казалась непозволительной и ужасающей. Я так же, как и Чимин, держался за жизнь и боялся распрощаться с ней из-за сущей глупости. — Только между нами.

Но когда у двух появляется тайна, это всегда имеет последствия.

В тот день мы вернулись в гостиницу раньше обычного и провели вечер за ужином в ресторане на первом этаже. Персонал гостиницы оделся в национальную одежду и пел караоке. Настроения у меня не было, я ничего не снимал и постоянно терял связь с реальностью, зависал в мыслях. Чимин был непрерывно рядом, я ощущал его тяжёлый взгляд на себе. Смотреть на еду было совестливо. На всю шикарную, красивую еду, знаменитый суп из собаки, который зачем-то традиционно подавали всем туристам, на кимчи, о котором говорили женщины из трущоб. Я не мог избавиться от чувства тошноты ещё несколько последующих приёмов пищи. Ночью, лёжа в постели, я не мог уснуть. Проматывал в воспоминаниях увиденное, обдумывал свой следующий шаг. Помню, как было страшно. Я боялся того, что влез во что-то слишком опасное. Боялся, что кто-то ещё видел нас с Чимином там, где мы не должны были быть. Боялся, что утром ко мне уже постучится не Чимин. Я не мог сомкнуть глаз, они болели и слезились, но я глядел в окно на чёрное небо, заставляя себя тревожиться час от часу всё сильнее. Когда паника облепила меня всего, я не сдержался и подскочил с постели, сделал несколько кругов по комнате и подошёл к окну. Мне нужно было сосредоточить своё внимание на чем-то помимо собственной тревоги, иначе бы моя голова взорвалась от напряжения. Я прижался к стеклу и окинул взглядом открывающийся мне кусок Пхеньяна. Но там не было ничего. Темнота. В Северной Корее экономят электричество. Свет отключают с вечера на всю ночь, но это не распространяется на туристические гостиницы и отели. Однако свет мог пропадать и посреди дня во время экскурсии, например, в музее. В такой момент экскурсоводы удивлённо охают, мол, впервые такое. Я смотрел на чёрный Пхеньян и понимал одно: надо бежать. Моей следующей мыслью было купить билет на самолёт на завтра и улететь в Китай. Интернета не было, как и связи, и оформить билет через сайт авиакомпании было невозможно. Скорее всего для этого даже потребовалось бы ехать в сам аэропорт и брать билеты там. Но стоило мне подумать о возврате на безопасную территорию, как вдруг что-то заставило меня вздрогнуть. Я обернулся на комнату, объятую темнотой куда более глубокой, чем в Южной Корее. Ничто не нарушало покой ночи, кроме приоткрывшейся входной двери. Я отошёл от окна и заглянул в коридор. Тонкая полоска серого света проникла в пустоту моей комнаты. Я зажал рот ладонью, стараясь не издавать ни звука. Мной овладел первобытный страх, тело будто бы ослабло и стало сильнее в одно и то же время. Я схватил пустой гранёный стакан со столика, готовый если что драться. Я был уверен, что за мной пришли местные службы безопасности, потому что обо всём прознали. Потому что Чимин рассказал им всё. А теперь они намеревались покончить со мной быстро и тихо. Пока я сплю. А затем выдать всё за смерть во сне. Дверь приоткрылась шире, я шагнул туда же и замахнулся стаканом. Чужая тень мелькнула в проходе, меня моментально скрутили, не дали даже толком ударить. Стакан глухо стукнулся о ковролин. Как только я понял, что надо кричать, мне заткнули рот. Клянусь, я думал, меня убьют. И хотя я был готов драться, моё сознание отчаянно вопило, что мне пришёл конец. Меня затащили в ванную, прижали к стене и включили фонарик. Я обмер. Выражение испуга на лице Чимина контрастировало с тем, к какому выражению я привык. Это был мой офицер. Я немного успокоился, и Чимин убрал руку, прижимая указательный палец к своим губам. Я кивнул, и хотя старался быть тише, дышал так, словно принял участие в забеге на дистанцию длиной в километр. Чимин поставил фонарик на раковину, направив луч света в потолок. Так ванная наполнилась тусклым светом, и я мог разглядеть происходящее. Даже сутки не прошли, а теперь я прижимался к той же стене и испуганно глядел на офицера Пака. А не наоборот. Он взглянул на меня устало. Я обратил внимание, что Чимин был не в привычной мне военной форме, а в обычной рубахе, похожей на современный вариант ханбока. В таких многие мужчины ходили в КНДР. Он опустил крышку унитаза и сел поверх, закрывая лицо ладонями. Раздался надрывный вздох. — Чимин? — позвал я. Тот не среагировал, только плечи опустил, как будто от усталости. — За мной ведётся слежка, — он сказал это так тихо, что сначала я подумал, будто мне показалось. Но я расслышал всё верно. Сделал шаг к нему, внимательно всматриваясь в макушку, что сейчас не была привычно прикрыта фуражкой. — Это из-за меня? — также тихо спросил я. Чимин кивнул не сразу. Конечно, из-за меня. Из-за невнимательности Чимина, который лишился способности быть начеку из-за меня. Я сжался весь. Показалось, будто тишина сгущается, будто нагнетается атмосфера. Будто через секунду Чимин кинется на меня и возьмётся душить. Приложит затылком о кафель, заставит сражаться за последний вдох. Но офицер не двигался, а я продолжал сжиматься от наполняемого меня ужаса. И это было странное чувство, потому что чем больше страха и паники наполняло меня, тем меньше и беззащитнее я себя ощущал на прохладном туалетном кафеле. — Как ты понял? Нужно было что-то делать. В конце концов, почему, если за офицером следят, он пришёл ко мне, подвергая опасности и вызывая ещё больше подозрений? Я решил, что он сделал это нарочно, чтобы нас взяли вместе и убили в один день. Чтобы всё честно было, ведь это я его подставил. — Я и сам таким занимался. Помню, как у меня перехватило дыхание из-за сказанного. Я приложил руку к груди, жаждал ощутить, что сердце ещё бьётся, что я не умер и не оказался в аду. Сердце билось и очень быстро. Стучалось о грудную клетку и просилось наружу, как бьющаяся в предсмертных муках декоративная птица. Оно ускорило свой ход, когда Чимин вдруг протянул ко мне одну руку и небрежно взял за запястье. Я сжался, но он лишь пододвинул меня ближе и уткнулся лбом в мой живот, всё ещё держа мою руку в своей. Он задрожал. А затем бесшумно заплакал. Я смотрел несколько минут ошалевшим взглядом на офицера, не зная, что и думать. Что делать и как теперь быть. Но тогда показалось правильным пожалеть его. Приласкать, как испуганного дитя. И я запустил пальцы в его взъерошенные волосы, поглаживая голову. Мы провели так в тишине несколько долгих минут. Чимин не издал ни звука. Ни всхлипа, ни шмыга. Ванную комнату не тронул ни один печальный звук, что сильно поразило меня. Насколько нужно быть профессионалом в слезах, чтобы плакать так незаметно и так бесшумно? Должно быть, в армии ему приходилось нелегко, и мужчина привык глушить собственные эмоции ночью в подушку. Армия кончилась, а привычка осталась. Офицера мне стало жаль вдвойне. — Нужно что-то делать, — шепнул я. Пальцы Чимина сжались на моём запястье в ответ. — Если за тобой следят, зачем ты пришёл сюда? Нас же обоих найдут. — Не найдут, — прохрипел он мне в ответ. — Я знаю, как быть незаметным. — Что, если они арестуют нас завтра же? — Нет. Пока ты в стране, они ничего не сделают со мной. Тебя так точно не тронут. Если не полезешь на рожон опять. Чёртов придурок, кто тебя просил? — Он снова стиснул пальцы на моём запястье, и я одёрнул руку. Чимин выпрямился, промокнул мокрое от слёз лицо руками и со вздохом уставился на меня. — Что будет после того, как я уеду? — спросил я, сам того знать не желая. Мне было до трясущихся коленок страшно, но страх отступил на полшага, когда Чимин сообщил, что лично мне ничего не угрожало. Однако беспокойство за офицера, которого я подставил, сыграло со мной злую шутку. — Меня арестуют. Обвинят в пособничестве шпионажу, в предательстве государства и неуважении к вождям. Дальше только два варианта — либо меня и всю мою семью запрут в концлагере, где мы до скончания времён будем сажать рис. Либо меня с семьёй отправят на публичную казнь. — Публичную… казнь? Они всё ещё существуют? — Чимин в лице не изменился от моего вопроса совсем, только кивнул сурово. — Но зачем они это делают? — Мой голос сорвался на испуганный шёпот. Я облизнул пересохшие от волнения губы и ждал ответа. Чимин задумался, потому что ответ был очевиден, и он ни раз и не два озвучивал причину вслух тем, кого ему приходилось выводить на эшафот самостоятельно. Но теперь эти слова вызывали вопросы даже у самого офицера. — Чтобы показать народу, что бывает с теми, кто предаёт вождей. Его голос дрожал и звучал так, будто лишнее слово заставит охрипнуть. Я смотрел на него в поисках ответов на свои вопросы, но тогда я не подумал даже, что у Чимина в голове куда большая неразбериха, чем у меня. — У тебя есть семья? Ужас обуял меня с новой силой. Я подставил не одного только офицера, а ещё и неизвестных мне людей, которые просто пытались выживать и понятия не имели о моём существовании. Я осел на пол, прижав колени к груди. Чимин вздохнул. — Конечно, есть. Да, у меня нет жены и ребёнка, иначе бы я точно задушил тебя подушкой. Но у меня есть мама и бабушка. Папы давно не стало, ещё пока он был на службе. Меня воспитали мама и бабушка. А потом меня забрали у них, чтобы обучить языкам и истории КНДР. А теперь из-за тебя они тоже под ударом. Повисла тишина. Я почувствовал удушающую вину за то, что полез туда, куда не просили. Да, всё было ради заголовка, ради славы и признания. Но если цена этого была — спокойствие одной семьи, я бы никогда не посмел его разрушить. Если бы только знал. Но Чимин никогда не упоминал о своей семье. — Значит, у нас есть время до моего отъезда, — задумчиво прошептал я, словно сам себе. Потом вдруг подорвался, выскочил из ванной, чем напугал офицера. Но я быстро вернулся уже с блокнотом и ручкой. Перелистнул несколько страниц после своих последних записей, потом начеркал быстро предложение на корейском и показал Чимину. «Тебе надо собрать вещи». Чимин яро замотал головой, выставив руки перед собой. Он вытянул у меня блокнот и размашисто написал ответ: «Ни в коем случае! За то, что ты предлагаешь, убивают на месте. А я верен своему государству и вождям. Если я совершил ошибку, то обязан понести соответствующее наказание». Я нахмурился, читая это. Тоже на корейском. Чимин никак не среагировал на то, что я всё это время говорил по-китайски, клялся, что читать-то толком по-корейски не умею, а тут вдруг пишу полностью грамотное предложение. Однако тогда нам было не до этого. Я забрал блокнот и продолжил своё убеждение. «У тебя отсутствует зрелое понимание слова «преступление» и уж тем более «преступление против государства», за которое следовала бы смертная казнь. Твой мир сжат до тупых правил, сковывающих ваши свободы по рукам и ногам. Я предлагаю тебе помощь, нормальную жизнь. Тебе не придётся больше носить военную форму, почитать тех, кого ты в глаза не видел, и кто ничего полезного для тебя не сделал. Ты будешь свободен». Чимин долго читал эту записку, возвращался к её началу снова и снова. Сам факт, что Чимин сидел и внимательно читал, а не поднимал тревогу, обвиняя меня в шпионаже и преступлении против вождей, дал мне надежду. Я и сам рисковал, на самом деле, не меньше офицера, оказывая ему подобную услугу. У меня была мысль, как выбраться из страны незамеченными, но я понятия не имел, что эта лазейка могла мне пригодиться. «Что значит быть свободным?» Чимин писал четыре слова слишком долго, будто не был уверен в собственном любопытстве. Хотел ли он в самом деле знать, что это за заманчивое слово — «свобода»? Хотел. Он выводил вопрос на бумаге чересчур неуверенно, сжимал ручку сильнее обычного. Он показал мне запись и посмотрел виновато, как ребёнок, который в десятый раз спрашивает одно и то же, но всё равно не понимает и переспрашивает, зная, что взрослый злиться и вот-вот сорвётся на него. Не могу понять, какое во мне тогда чувство сыграло главную роль, но я расписал Чимину своё понимание свободы исходя из того, чего у него никогда не было. Конечно, это на него подействовало. Но уже позже я осознал собственную эгоистичность, за которую уже не раз извинился перед Чимином. Ведь в сущности я на тот момент понятия не имел, что значит «быть свободным», но убеждал его поверить в мою реальность и довериться. Я перехватил блокнот так, чтобы мне было удобно писать, а Чимину — читать. «Свобода — это много чего. Начиная от того, что ты можешь сходить в кинотеатр на американский фильм про супергероев, и заканчивая личным выбором управленца государства путём голосования. Но свобода — это ещё и более незначительные, ежедневные вещи, как, например, если бы ты мог пойти в магазин в свободное время и купить импортные товары с небольшой наценкой. Не ограничивая себя какой-то одной маркой, а выбирая ту, что подходит именно тебе. Ты можешь полететь во время отпуска в другую страну и самостоятельно выбрать маршрут и места, которые хочется посетить. Ещё свобода — это много книг, в которых кроется многовековая история становления человечества. В книгах можно почитать обо всём: о любви, об истории мира, о строении тела человека, о том, как правильно зарабатывать деньги и как научиться вкусно готовить. Свобода — это самому выбирать музыку, которую хочется слушать, куда пойти погулять вечером, что съесть на завтрак и выбирать работу с более высокой заработной платой. Свобода — это пойти в университет или же остаться довольным школьным аттестатом. Свобода — это выбирать спутника жизни, основываясь на своих предпочтениях и запросах. Или же прожить жизнь наедине с собой, потому что комфортно не делить быт ни с кем. Свобода — это любить человека своего пола и выбирать не рожать, если речь идёт о женщине. Свобода — это доступ в Интернет, в котором, если честно, хранятся такие невероятные объёмы информации в открытом или частично ограниченном доступе, что высшее образование, при желании, вообще может стать бесполезной тратой драгоценного времени. Свобода — это требовать от государства, а не только выполнять обязательства. Свобода — это много чего, перечислять можно долго. Но всё это будет твоим, если ты того захочешь». Моя рука устала под конец, и я разжал пальцы, выронил ручку, поднимая взгляд на офицера в итоге. Мне была интересна чужая реакция, и я пожирал глазами каждый его ломаный сдвиг мышц лица. Наслаждался тем, как личность патриота неумолимо трещит под натиском из «а что если?» Чимин смотрел будто сквозь блокнот, не фокусируя взгляд ни на чём конкретном. Я молчал, не хотел прерывать его мысли, о чём бы они ни были. Но Пак молчал тоже, а в тусклом свете карманного фонарика мне было сложно угадать, какую эмоцию переживает в данный момент Чимин. — Едва ли я могу подобное представить. Всё, что здесь написано… мне не знакомо. Я кивнул. Потому что знал это. Я бы почувствовал ту же пустоту и растерянность, будь я на четвёртой стадии рака, но нашёлся бы умник, который сказал мне «ничего, ты ещё побегаешь, у тебя всё впереди, стоит лишь захотеть и сказать миру «да!» Как и я тогда пытался впихнуть понимание моего мира в голову Чимина. Нелепость. Больше сказать мне ему было нечего. Если офицер бежать был не готов, мне предложить больше было нечего. Я смотрел на его безучастный взгляд, и кулак пульсировал от жажды треснуть по его напряженному лицу как следует. Во мне вместо страха и ужаса вдруг взбунтовались злость и обида.

«Как это он не понимает? Почему он готов принять наказание за сущий бред? Почему он такой? Почему военный не способен решиться на побег, за который может быть убит на месте?»

Но спустя годы я, наконец, понял: Чимин слишком любил жизнь, чтобы так просто брать и впопыхах бросать её в самое пекло. И даже такую, полную тотального контроля, не имеющую иных красок, кроме пепельного и алого, богатую на запреты и правила, нарушить которые — значит обречь себя и всю родословную на вечное заключение, он любил её. Своё согласие Чимин дал немым кивком головы на следующее утро. Я ошибся. Чимин слишком любил жизнь, чтобы не озаботиться её будущим течением. И если для этого он будет вынужден предать Родину, он сделает это. Утром он оказался на пороге моего номера, снова приглашая меня в нашу «переговорную». Я уселся на бортик ванной, пока Чимин вытаскивал из нагрудного кармана мундира бумажку. «План?» Я понял, что сейчас Чимин слишком растерян, чтобы строить стратегии сложнее опрометчивого решения махнуть через тридцать восьмую параллель напрямую в Южную Корею. Это может сработать, но больно уж рискованно и опасно для жизни. Я сразу вспомнил беженку, знакомство с которой сподвигло меня на это опасное путешествие — женщина чудом отделалась лёгкими ранениями, несмотря на то, что в неё стреляли. Я взял из его рук карандаш и грубый лист бумаги, вырванный из школьной тетради, чтобы написать ответ. «Нам надо в Китай. У меня там есть друг в посольстве. Думаю, он может помочь тебе с документами на первое время. Есть варианты, как попасть в Китай?» Чимин прочитал и сосредоточенно зажевал верхнюю губу. Видно было, что задумался над чем-то. Он кивнул. «Самый быстрый путь — через реку Амнок. Но это слишком рискованно. Вдоль реки стоят патрули по три человека через каждые пять-шесть километров. Перебираться надо на чём-то, а у меня нет за пазухой моторной лодки». «Но ведь люди как-то бегут через реку в Китай. И ты лучше меня знаешь, как они это делают». Чимин недоверчиво на меня покосился. Видно было, что ему не приносило удовольствия говорить о том, как люди бегут из родной страны и каким способом. «Это рискованно. У меня нет достаточно связей, чтобы напрямую обращаться за помощью — нас сдадут, мы даже до берега реки доехать не успеем». Я кивнул, обдумывая написанное. С одной стороны, стоит положиться на Чимина, ведь у него связей в этой стране уж точно побольше, чем у меня. Но с другой — Чимин знал информацию, что испортит нам «путешествие». Даже не так, он был уверен, что его знание именно подведёт нас, а не спасёт. И он обращался за помощью непосредственно ко мне. Тогда я решил положиться на нашу последнюю надежду — Намджуна из корейского посольства в Китае. «Мне нужно позвонить другу. Он поможет, я уверен. Но у меня нет тут мобильной связи. С твоего телефона можно звонить в другие страны?» «Нет, и звонки отслеживаются, но… я достану спутниковый телефон. По нему же получится позвонить?» «Да, точно получится. Сколько ехать до Амнока?» «Тут около четырёхсот километров. Поедем не по главным дорогам, а в объезд. На служебной машине это займёт около двенадцати часов. Собери свои вещи, я зайду за тобой через час. А пока лучше поешь хорошенько в ресторане, у нас ещё нескоро появится возможность набить животы». Чимин ушёл сразу после того, как мы обменялись понимающими взглядами. Я умылся, а затем все ванные принадлежности отнёс в рюкзак. Закинул некоторые вещи, которые лежали вне шкафа, в сумку. Потом последовал совету офицера и спустился на первый этаж в ресторан, который только начинал свою работу, и разнообразия блюд там пока не было. Но мне удалось хорошо поесть и даже прихватить с собой кимчи, редьки и немного риса. Всё это позже также оказалось в моей дорожной сумке. Ел я с осторожностью, а на вопросы «где ваш гид?» отвечал, что тот отлучился по поручению старшего. Ел и чувствовал на затылке испытывающие взгляды. Мне казалось, что если я вдруг резко встану из-за стола, то мне тут же заломят руки и повалят на пол. Воздух был словно наэлектризован, персонал был напряжён, как и я. Ушёл я оттуда с едва наполненным желудком и с ощущением, будто оставил там душу от пережитой тревоги. История нашего побега неинтересная. Чимин взял другой автомобиль, а тот, на котором мы ездили все дни до рокового, сдал в автомойку и сказал главному, что сегодня мы погуляем пешком. Автомобиль забрали без вопросов. Мы ехали по началу в полной тишине, оба были в напряжении. Ощущение было таким, будто мы сбегали под чьим-то пристальным взглядом. Чимин сосредоточенно смотрел на дорогу первое время и словно запрещал себе думать о чём-то, помимо правил дорожного движения. Потом ему стало жарко и он снял мундир, оставаясь в одной рубашке. За весь путь до Амнока нам встретились только три автомобиля по типу того, на котором ехали мы. В основном, люди перемещались на телегах, запряженных лошадьми или другим парнокопытным скотом. Когда мы оказались на пыльной просёлочной дороге, отличающейся от асфальтированных, которыми выложен Пхеньян, Чимин дал мне спутниковый телефон. Я ввёл номер Намджуна, сверяясь с номером в моём списке контактов. Я принялся ждать ответа. Чимин напрягся сильнее, пока длилось ожидание. Всё-таки мы не были полностью уверены в том, что всё сложится, и процент провала, пусть даже небольшой, но давил на нас. А что нам было делать, если бы Намджун отказал в помощи или просто не ответил на звонок — об этом мы старались просто не думать, чтобы не загнать себя в яму из страха и отчаяния. Но Намджун ответил через несколько длинных сигналов. Я коротко выложил ему ситуацию и то, что мы уже на пути к реке. Намджун был растерян и зол одновременно, но пообещал сейчас же что-то решить. Я поблагодарил его и сбросил вызов. Кивнул Чимину, и тот, словно воздушный шарик, сдулся. Обмяк и расслабился. Он расстегнул верхние пуговицы белой рубашки, отодвигая накрахмаленный воротник. У Чимина было отличное телосложение, если не считать худобу, не свойственную взрослым и здоровым людям. Помню, как я на несколько секунд засмотрелся на острую, будто бы выточенную умелым мастером линию челюсти, а затем оглядел шею. Она была крепкой, с неявно просматриваемыми мышцами. Возможно, офицеров кормили лучше, чем простой люд, но и физически они впахивали больше остальных. Гиды, которые встречались мне, и сопровождающие их офицеры, как Чимин, действительно одеты были на порядок лучше прохожих. Их тела не были тонкими и страдающими от недоедания. Но чем дальше мы с Чимином уезжали вглубь страны, отдаляясь от красивой, как подарочная открытка, столицы — Пхеньяна — тем хуже выглядели люди. Их кожа была темнее. Люди постоянно работали под солнцем, на полях. Их лица были измождены годами тяжёлой работы. Их тела были тонкими и остро очерченными, они напоминали натянутые, но потрёпанные струны. Их одежда была изношена, грязна и непригодна для носки. До момента, пока мы не проехали мимо нескольких населённых пунктов, я не догадывался о тотальном уровне голода в стране северного корейского полуострова. Чимин словно не замечал этого. Игнорировал каждого прохожего с телегой. Каждую группу сельских рабочих, которые тут же подрывались с земли, заметив автомобиль. Боялись, что мы едем с проверкой и можем отчитать их за тунеядство. Мы ехали не быстро, поэтому мне удавалось рассмотреть каждого встречного нам путника. Когда мы проехали мимо двух женщин, что сидели на корточках на обочине рядом с валяющимся на земле велосипедом и рюкзаками, я не выдержал. — Останови. Может, им нужна помощь? — Я схватился за руль офицера, и Чимин вздрогнул, словно проснулся только что. Он глянул в зеркало заднего вида, рассматривая сидящих на земле женщин с поддельным удивлением. Я же точно видел на их лицах мучительную усталость. Увиденное снова всколыхнуло во мне невероятный приступ агрессии к приверженцу режима. — Останови! — Нет. Им не нужна помощь. — Откуда ты, чёрт возьми, знаешь? Ты даже не заметил их, пока витал в собственных мыслях. Я полез на офицера с целью выбесить его. Стал хватать за руки и мешать управлять автомобилем. Он сначала слабо сопротивлялся, будто отмахивался от лениво маячащей перед лицом мошки. Но когда я конкретно достал его, он с силой оттолкнул меня. Я с охом завалился на своё кресло, несильно ударившись спиной о ручку двери. — Хватит! Я не хочу с тобой ни драться, ни ссориться! — ответил мне взмыленный Чимин. Он припарковался через минуту на обочине, но выйти мне не дал, сильно схватив за запястье. — Они просто устали. Они едут на работу в соседний населённый пункт. Добираться своим ходом тяжело, они сели отдохнуть. Им не нужна ни моя, ни твоя помощь. — Мы можем подвести их, — настаивал я. Помню, как смотрел широко распахнутыми глазами на Чимина. И у того тоже что-то живое играло на лице, я отчётливо видел в нём тогда не машину, не солдата. Я видел испуганного человека. Чимину было страшно до отвратительных поступков. Он вёл себя, как законченный эгоист, потому что боялся за себя. Он спешил оказаться как можно ближе к безопасной зоне, где он сможет, наконец, дышать так же легко, как это было до встречи со мной. — Мы не можем. Как ты не понимаешь? Никто так не делает. Ни один офицер не пойдёт помогать простому человеку. Тем более — ты. Ты — турист, которого занесло в глушь. Как только до посторонних ушей дойдёт, что турист и его гид помогли бедным женщинам добраться до места работы, нас сразу отследят. Ты не понимаешь. Нас не наградят орденами за смелость. Нас убьют. Он смотрел на меня с надеждой на понимание. Держал мою руку крепко взмокшей ладонью, через несколько мгновений я прочитал по его губам «пожалуйста». Умоляюще вздёрнулись и его брови. Ранее я не видел у Чимина подобной эмоции. И это заставило меня сдуться и даже почувствовать укол вины за чрезмерную эмоциональность и нерациональность. — Едем дальше, да? — он огладил мои пальцы, и уже тогда я почувствовал странный трепет в груди. Будто я нуждался в этой ласке больше всего в тот момент. Будто посреди Ада кто-то напомнил мне о существовании Рая. Чимин вернул руки на руль, переключил передачу, и мы снова тронулись. А я не мог выбросить из головы его касание, которое ещё долго фантомным огнём обжигало кожу. Молчание вновь возобновилось, но внутри мне было неспокойно. Я должен был заняться чем-то, чтобы отвлечься от происходящего. Но всё, что я мог — только размышлять и обдумывать увиденное. Образы двух сидящих на обочине изнурённых женщин до сих пор теснятся у меня в памяти. — У вас серьёзные проблемы с продовольствием. Я прав? Чимин никак не отреагировал. — Поговори со мной. Хватит молчать и убеждать меня в том, что я не прав. Мы больше не в Пхеньяне, не перед лицом вождей. Ты не можешь и дальше делать вид, будто ничего не происходит, и вы все тут поголовно счастливы. Твоя мама хорошо ест каждый день? Сколько твоих сослуживцев умерло от голода, работая в поле под палящим солнцем? Скольких ты закапывал самолично? Тебе, должно быть, уже претит с улыбкой каждому туристу рассказывать о величии вашей непоколебимой державы, видя при этом обратную сторону монеты. Сколько ещё ты будешь обманывать себя? Меня было не удержать. В свои университетские годы я славился тем, что меня трудно было заткнуть и переубедить, если уж я в чём-то был уверен. Если видел несправедливость, о которой почему-то также несправедливо умалчивают, то кричал об этом громче всех. — Когда я служил в армии, то были настолько тяжёлые времена, что я съедал только по два яблока в день в течение нескольких месяцев, — вдруг подал голос Чимин. Я затаил дыхание, внимательно смотря на молодого человека за рулём. Мне показалось, что он напрягся сильнее прежнего, что его лицо приобрело нездоровый зеленоватый оттенок, как из-за подступающей тошноты. — Это было на второй год службы. У меня начались проблемы со здоровьем, и я сильно похудел, — я замер. Это был первый раз, когда Чимин подробно рассказывал о трудностях своего прошлого. Это была та исповедь, которой я ждал на второй или на третий день нашего знакомства. Но это было глупым и опрометчивым желанием, ведь раскололся Чимин только когда понял, что терять ему нечего — на полпути к границе КНДР. — Помню, что напротив моей казармы жила женщина, которая поставляла еду для ячеек трудовой партии. Я отчаялся и пошёл к начальнице фермы вымаливать еду. Я просил на коленях яблоко, потому что боялся, что умру от голода. Она сказал мне, что на ферме я могу есть что угодно, но с собой уносить ничего нельзя. Иначе придут остальные солдаты, и наши начальники конфискуют всю еду. Так я несколько месяцев бегал к ней за парой яблок. Больше ничего не брал. Позже ситуация в стране улучшилась, времена страшного голода прошли. Заработала система распределения. — Что это за система? — тихо спросил я, поражённый услышанным. Чимин когда-то был на месте людей, мимо которых мы сегодня проезжали целый день. Был худым, униженным, испуганным и грязным отбросом. Самым низом нации, на котором держится весь этот фарс. — Сейчас нет такого голода, как во время моей службы. Но дефицит продуктов остаётся главной проблемой властей. Большинство населения страдает от системы распределения продуктов. Это когда государство закупает у фермеров продукты по низкой цене и распределяет среди населения. Количество продуктов определяется размером семьи и количеством взрослых. Чем больше взрослых людей в семье, тем больше продуктов им полагается. — В мире только догадываются о проблемах Северной Кореи. Вам бы помогли, если бы вы не прятались. Ваш режим пытается убедить и нас, и вас, что справляется со своими задачами. Но на деле он не способен даже на элементарное — накормить народ. Чимин вздохнул. Он размял плечи и хрустнул пару раз шеей. Я продолжал наблюдать за ним с искренним удивлением, но и под руку не лез — он впервые мне открывался. Не хотелось бы спугнуть это настроение. — Вам, иностранцам, никогда не понять, что мы чувствуем по отношению к вождям. К маршалу Ким Чен Ыну. Мы были воспитаны так, что вожди — наши отцы. Отцы народа. И мы вверяем им в руки судьбу и будущее целой страны. Большинство из нас выросло на мысли о восторжествовании социализма, о том, что построить светлое будущее страны сможет сам народ, но под руководством достойного товарища. Такого, как маршал Ким Чен Ын. Поэтому мы так усердно работаем, так поддерживаем вождей и благодарим систему, в которой нам посчастливилось оказаться. Вспомните, в каких ситуациях вы вдруг начинали чувствовать собственное сердцебиение. Это могло возникнуть в особенно яркие эмоциональные моменты: жуткий страх, паника, влюблённость, моменты страсти, тревога. Это не происходит, когда мы находимся в состоянии покоя и не обращаем на процесс дыхания и биения сердца никакого внимания. Но иногда тело само напоминает нам о том, что мы всё ещё живы, заставляя ощущать стук о рёбра изнутри. Так я почувствовал во время речи Чимина стук собственного сердца. Меня одолела истеричная слабость, но я всё равно потянулся к офицеру, настойчиво положил ладонь чуть левее центра его груди. Чимин вздрогнул, машину вильнуло, но я вовремя схватился за его сиденье. Сердце Чимина билось так же, как и моё. Сильно, настойчиво, подозрительно и с надрывом. Я не врач, но в тот момент почувствовал себя сведущим о теле человека всё. — Ты сейчас боишься? Или паникуешь? Перед кем ты только что зачитал этот патриотический бред, точно с бумажки? Чимин смотрел перед собой и старательно держал автомобиль ровно, но я, настойчиво навалившись на него, видел, как в его глазах образуются кристаллики слёз. Я отнял ладонь от чужой груди и опустился на своё сиденье. Отвернулся к окну, чтобы не выдать собственной паники. Чтобы не показать, как вместе с тем моё лицо исказила злость. — Я научу тебя жить, — вышло грубо и самонадеянно. — Обещаю. Я заставлю тебя однажды проснуться с мыслью, что ты во всём ошибался. Что ничего не знал о жизни. Что тебе промыли мозги и сделали удобным пушечным мясом, которое при первой же возможности кинули бы в самое пекло. Однажды ты скажешь мне «спасибо», понял? Но сначала выберемся из этого ада, — я не мог остановить свой поток непонимания. Чимин был сложным, упёртым и промытым военным для меня. Однако, заглядывая немного вперёд, я хочу попробовать убедить вас в обратном. Сможете ли вы, зная только эту часть истории, поверить мне, если я скажу, что Чимин — самый чувственный, ласковый и добрый человек из всех знакомых мне? Его ласка не свойственна гетеронормативному поведению мужчин в современном обществе. Но Чимин рос далеко от нормального мира, а когда оказался в нём — понятие «гендера» проскользнуло мимо него. И Чимин стал выражать свои чувства так, как чувствовал, а не так, как должен был — в соответствии с правилами мира. Чимин как ласковый ребёнок, он ищет тепла в других и дарит своё без остатка всем вокруг. Он как солнце, для которого наконец раздвинули шторы. Когда Северная Корея для обоих осталась позади, я впустил Чимина в свою жизнь, потому что чувствовал ответственность за то, что у него теперь нет ни дома, ни знакомых, ни умения выживать в совершенно другом мире. И каково же было моё удивление, когда Чимин начал знакомиться с новой для себя реальностью и подстраиваться под неё. Мы узнавали друг друга, стали ближе и открылись заново. Как будто и не было этой пропасти между нами в самом начале. Мы уверенно перекинули через неё доски доверия, добавили им устойчивости с помощью взаимоуважения, а затем даже отдекорировали этот мостик на свой вкус томной нежностью, вдруг проснувшейся в нас. Я изменился, раз стал воспринимать его иначе? Или это он изменился, когда оказался в новой среде? Точно и не сказать. Пожалуй, в нас обоих что-то да сдвинулось, повернулось на другой путь. Но то, что Чимин — на самом деле искренняя, стеснительная временами и пылкая в нужные моменты личность, сомнений у меня нет. Просто эти его качества подавляли целую жизнь. Но выпорхнув из клетки, Чимин оказался вовсе не убийцей и не националистом. Он оказался самым настоящим человеком без приписок, без ярлыков и без предвзятого отношения к целому миру. К моменту, когда я подостыл после нашей стычки, уже близился вечер. Солнце опустилось ближе к земле и больше не опаляло своим жаром крышу автомобиля так сильно. Воздух словно бы стал гуще, а свет больше не слепил глаза. — Юнги, — вдруг обратился ко мне Чимин. Впервые вот так, по имени. Без формальностей и уважительных окончаний. Я повернулся к нему лицом. — Так зачем корейцу притворяться китайцем? — Я молчал. Не был уверен в том, что должен сказать. Правду? А не убьёт ли он меня за неё на месте? Ложь? А зачем? Мы были на волоске от смерти — скрывать что-то уже просто не имело смысла. В тот момент любое безрассудство казалось нормальным действием. — Ты не похож на китайца. Я, конечно, подыгрывал тебе, но то, что ты играешь роль — не сомневался ни на миг. Хотя ты и хорошо владеешь китайским, куда лучше меня. — Мне пришлось бы постараться, чтобы попасть в Северную Корею, будучи из Южной. Ты знаешь это лучше меня. Да и по профессии я журналист. С таким пунктом в биографии меня развернули бы ещё в консульстве. — Чёрт, — ругнулся вдруг Чимин и ударил ладонью по рулю. Я покосился на него с недоверием. — И что журналист забыл у нас? Ты же знаешь, что это преступление против нашего правительства? Журналистов обычно приглашают, для них готовят сценарии. Если бы кто-то узнал… — Но никто не узнал. Даже ты. Спешу убедить тебя, что я не собирался заниматься шпионажем или вредить как-то вашей стране. Это только личный интерес. Не более. Клянусь. Конечно, я солгал. Увидев реакцию Чимина на мою профессию, дальше пришлось снова импровизировать. Скажи ему, что я собирался написать разоблачающий репортаж, он бы прихлопнул меня. Или развернул автомобиль, чтобы вернуть меня, как заложника, в Пхеньян и сдать властям. Возможно, за это он бы получил орден и дополнительную упаковку риса вместо петли по соседству со мной. — Расскажи о своей семье. Где они? — Мама и бабушка живут в ста километрах от столицы. В селе. Мама гончар, она делает посуду для целого поселения. Тем и зарабатывает. Бабушка до выхода на пенсию была председателем сельскохозяйственного содружества. Сейчас она болеет и не ходит сама. — Они живут где-то в этой стороне? — Чимин кивнул. — Мы заедем к ним? — Уже проехали мимо. — Что? Но почему ты не заехал домой? Ты столько их не видел и, возможно, больше не увидишь. Мы могли бы остаться на ночлег или попросить еды, помощи. — Нет. Как только мы заедем в моё село, где меня все знают, об этом расскажут. Понимаешь, у нас принято доносить друг на друга. Предполагается, что за это награждают. Я не хочу подвергать опасности семью, поэтому им будет лучше, если они не узнают, что со мной и где я. — Ладно, кажется, я понял. Мы отрезаны от целого мира, и просить помощи сейчас нельзя. Чимин кивнул с облегчением на лице. Кажется, мы впервые за долгое время поняли друг друга и сошлись во мнениях. Наш и так сорванный разговор прервал звонок телефона. Я вздрогнул, схватив с передней панели автомобиля спутниковый телефон. Ответил сразу. Это был Намджун. Он узнал, как нам добраться до Китая, о чём в деталях рассказал мне. Я слушал с предельной внимательностью, чувствуя на себе частые взгляды Чимина. Намджун сказал, что встретит нас на другой стороне реки, но до этого нам нужно было положиться на удачу. Выдав мне полную инструкцию и расположение места сбора, Намджун не попрощался, но сказал о скорой встрече. Я кивнул, прикрывая глаза. Нам предстояло сложное и напряжённое путешествие. — Тебе нужно переодеться, — напомнил я, когда мы остановились за, предположительно, семь километров до реки. В зарослях припарковали автомобиль, чтобы с первого взгляда его не было заметно. Я взял с заднего сиденья свой рюкзак, порылся в нём и отдал Чимину пару своих вещей: свободный пуловер и прямые чёрные брюки. Обуви у меня запасной не было, поэтому Чимин остался в сапогах, которые отлично скрывались под свободными штанинами. Когда мы бросили автомобиль в кювете у дороги, забрав все свои вещи, я окинул взглядом Чимина. Теперь, в моей одежде, больше похожей на отголосок современного мира, он совсем не смахивал на военного. Но на молодого человека, только вернувшегося из армии, с едва отросшим ёжиком на голове, который пытался нагнать упущенную за годы службы моду, был очень даже похож. Он выглядел, как человек, который стремился забыть кошмары армейских ночей. Один его взгляд выдавал в нём мученика системы. Вот и на поясе брюк у него по прежнему был крепкий кожаный ремень и кобура с простеньким пистолетом. А в рюкзаке, как у меня, какие-то личные вещи, о которых я, наверно, знать не должен был. Вещи, которые он решил отнести в свою будущую жизнь. Дальше мы пошли пешком. Чимин знал, где ориентировочно находится слепая зона пограничников. Они всё равно не могли окинуть взглядом сразу всю территорию — река Амнок действительно длинная и тянется по всей северной границе страны. Нам было велено подъехать со стороны заброшенной портовой станции, откуда и отбывают беженцы. Это находится прямо перпендикулярно порту в маленьком местечке Китая. Через этот путь провозят контрабанду и наркотики. И беженцев. Мы подошли, как могли, вплотную. Но времени до отбытия ещё было достаточно, поэтому мы остались на несколько часов в чаще леса. Сели под деревьями, окружёнными пышным кустарником. Тогда уже стемнело, и лица друг друга рассмотреть было трудно. По началу мы молчали, прислушивались к каждому шороху. Но со временем паника не выросла, а наоборот, поутихла. Вокруг нас был только шёпот ночного ветра, редкие птицы и характерный запах речного берега. Я облокотился о ствол позади себя, а Чимин расположился справа, опускаясь на корточки и ставя рюкзак рядом с собой. Он был напряжённее меня. — Кем ты хотел стать, когда был маленьким? — вдруг спросил я шёпотом. Чимин повернул на меня голову, наверняка вспоминая мысли самого себя много лет назад. — Сначала танцором, — задумчиво произнёс он. — Сначала? — А потом гордостью государства. Я запомнил этот момент на всю жизнь. Ребёнок не должен искренне желать подобных вещей. Он не должен даже думать о таких понятиях, как «государство», «вожди» и «социализм». Но у Чимина не было других вариантов. У него было только одно детство, которое ему изрядно попортили люди в зелёной форме и тяжёлых сапогах. — В тринадцать лет меня забрали из семьи. Увезли в Пхеньян, обучили письму и чтению. Потом стали учить другим языкам. Затем я десять лет служил в армии и прошёл подготовку гида. За всё это время я видел свою семью только три раза. Съездить к ним возможности нет. Созвониться — тоже. Телефона у мамы нет. Если женщина рожает мальчика, это больше горе, а не счастье. Ведь в итоге мы принадлежим вождям, а не своим матерям. Я слушал его с замиранием сердца. Мне было искренне жаль ребёнка, которого лишили мечты и навязали чужую идею идеального государства. Я положил ладонь на его колено в знак поддержки. Он не оттолкнул, но рассказ продолжил. — Я был эмоциональным и любопытным ребёнком, за что часто бывал избит. Просто… лез, куда не надо. Меня пытались переиначить, сделать терпеливее, — он сказал это с усталостью, но также с полным осознанием. Я вытащил из рюкзака бутылку с водой и подал ему. Чимин благодарно кивнул и сделал несколько глотков, чтобы просто смочить горло. Жажды он, по всей видимости, не испытывал. — В селе, где я жил всё детство, было специальное место для показательных казней. В любой момент по громкоговорителю могли объявить об общем сборе на этой площади, и тогда все бросали свои дела и шли туда. Шли, чтобы посмотреть, как очередному предателю простреливают голову. Я был ребёнком, когда вынужденно изо дня в день видел смерть так близко. Я был обязан бояться её и ощущать её всем собой. — Мне жаль, Чимин. Это ужасно. Я сжал пальцы на его колене, продолжая слушать. — В армии тоже было… нелегко, — сказал он настороженно, будто боялся, что я решу, что он слишком сентиментален или придирчив. Но я молчал, никакой реакции не выдавал, а ждал следующих слов. Чимин расслабился. — В армии нас в основном учили маршировать. Помню, что иногда мы практиковали «адский марш» по десять часов кряду. Резкие и высокие шаги отдавали в живот. На тренировках нам приказывали туго затягивать пояс двумя кожаными ремнями, из-за чего желудок поднимался. Можешь представить, насколько это больно. Именно таким шагом маршируют на показательных парадах, и было исключено маршировать неидеально или не так, как главнокомандующий. Не как Ким Ир Сен во время японской войны. Это клеймо позора, за которое тоже наказывают. — Я видел кадры с этих парадов. Это очень… масштабно и действительно впечатляет… Мне трудно было комментировать то, о чём рассказывал Чимин. Я мог только слушать и запоминать, запоминать, запоминать. Мне некуда было записать информацию, а лезть за диктофоном показалось неуважительным. — В армии наказывали за многое, это было всегда унизительно и страшно. После даже трёх ударов розгой я плакал всю ночь в подушку от режущей боли по всей спине, а на утро должен был встать в строй или выполнить тяжёлую физическую работу, игнорируя боль. Там же я много работал в полях, в колхозах, в теплицах, на стройках. — За что тебя били розгой? — спросил я чересчур тихо и даже засомневался, что Чимин меня услышал. Однако он почти сразу ответил на мой вопрос. — За то, что доел быстрее главнокомандующего. За некачественно вымытый пол. За курение. За слёзы. За многое. Я весь сжался. Я не мог поверить, что слышу что-то подобное, что-то настолько ужасное. Мне было трудно осознать, что это чья-то жизнь, а не сюжет из кино. Но у меня не было поводов не верить Чимину. Он был искренен, как ребёнок, перед лицом смерти. И его честность меня вмиг настерегла. Почему вдруг молчавший все время офицер заговорил, да ещё и выдавая информацию не по крупицам, а сразу горстями? Однако Чимин был со мной так искренен, потому что в тот момент в нём проснулся тринадцатилетний Пак Чимин, которого забрали из отчего дома, отобрали мечту и полностью переменили. Насильно внедрили чужие идеи и сделали военным-роботом. В нём жила обида, возможно, зависть. Желание, наконец, высказать то, что во времена пубертатного периода пришлось заглушить, убить в себе максималистскую нотку. — Ты видел когда-нибудь вождей вживую? Маршала? — Я решил сменить тему. Он отрицательно мотнул головой. — Но я был на похоронах Ким Чен Ира в две тысячи одиннадцатом. Тогда в стране стоял страшный траур. До сих пор вспоминаю этот день с тяжестью на сердце. Я слушал его и расслаблялся понемногу. Меня всё ещё потряхивало от тревоги, но это уже было несравнимо с теми часами, что мы провели в автомобиле по пути сюда. — Знаешь, немногим из нас удаётся быть теми, кем мы стремимся быть, — сказал я, поджимая губы. Я ведь тоже не мечтал быть журналистом. Будучи ребёнком, у меня было совсем другое представление мира и совсем другие желания. Более искренние и честные. Но профессию пришлось выбрать слишком быстро. И хотя она вполне подходит мне, больше всего на свете мне бы хотелось стать композитором. — Что, даже в твоём мире люди не добиваются всего, чего хотят? — он хмыкнул. Я улыбнулся в ответ на это. — Мой мир — не идеальная сказка для исполнения желаний. Там тоже надо бороться за своё право решать, кем стать и с кем спать. Но это куда более реальные и достижимые цели, нежели твоя реальность. — Тогда, кем ты хотел стать? — Думаю, сначала у меня вообще не было понимания фразы «стать кем-то». Как стать «кем-то», если я — это уже я? Когда подрос, пошёл в школу и послушал детей вокруг, то перенял у них манеру хотеть стать «кем-то». Сегодня хочу быть космонавтом, а завтра — ветеринаром. Через неделю архитектором, а через год я полюблю лошадей и захочу стать наездником. Мне хотелось всего и сразу. Понимаешь? Чимин смотрел на меня с интересом, но, кажется, улавливал мою мысль с трудом. Ему, как человеку, лишённому выбора, не понятно, как можно вообще чего-то хотеть, причём настолько разного. В этом мы и предельно похожи, и полярно далеки друг от друга. Мы оба понимаем этот мир несколько иначе, но при этом наше «иначе» разное. — Потом я увлёкся музыкой, но она не отпускает меня и до сегодняшнего дня. Мне нравится её очарование, её способность передавать чувства и эмоции. Передавать настроение. Она заставляет меня радоваться или плакать. У музыки есть своя способность управлять эмоциями людей, доносить до них то, о чём они раньше даже не задумывались. Это кажется магией, которую я хоть и вижу, и даже осязаю, но создавать не могу. Это как… — я задумался в попытке найти пример. — Как наблюдать за лазурным морем из-за забора с колючей проволокой и знать, что не можешь его потрогать, — закончил за меня Чимин. А когда я удивлённо взглянул на него, то пояснил: — Я несколько раз бывал на побережье японского моря, но так и не смог прикоснуться к воде. Там высокий забор, за который нам нельзя. — О чём ты мечтаешь, Чимин? — спросил я, поджав губы в конце. Сложилось ощущение, что я разговариваю не с бывалым солдатом, а с ребёнком десяти лет. — Потрогать море. И съездить в Чехию. Ну, или Словакию, — он смутился, ведь совсем недавно называл эти страны одним государством. — А ещё посмотреть иностранный фильм. Я кивнул, улыбаясь. Всё это было исполнимым. Я мысленно сделал себе заметку выполнить желания Чимина, как только мы выберемся из Северной Кореи. — Ты любишь музыку. И относишься к ней, как к живому. Значит, ты понимаешь её лучше, чем кто-либо другой. Это уже счастье, Юнги. — И правда. Но иногда кажется, будто я одинок в этом. Что мне не с кем разделить это счастье, потому что никто, кроме меня, не забрался на эту высоту. Будто… Шорох вдалеке вырвал нас из спокойствия моментально. Мы оба напряглись, стараясь что-то разглядеть в темноте леса. Чимин быстро повалил меня на землю и прижал к ней животом. Мы увидели, как моргнул свет ручного фонаря, как мазнул по дереву, у которого мы устроились. Обход. Пограничники осматривали территорию. Сейчас я понимаю, что делали они это спустя рукава, обсуждали рутину и хохотали громко, лишь для вида светя фонариком в кусты. Но нам тогда было не до анализа ситуации. Было слишком страшно. Я помню, что сердце сначала два раза с силой ударилось о рёбра, а потом словно замерло. От смертельного ужаса мне показалось, что я в самом деле умер. В сознании меня держала только рука Чимина, крепко стискивающая мою рубашку на спине. Когда фонарики померкли вдали, а шума голосов и смеха больше не было, мы всё равно продолжили лежать на земле и трястись от пережитого страха. Я первый решил вернуться в положение сидя, помог сесть и Чимину. Но от его былого напряжения не осталось и следа — он был податливым и вялым. Чимин тихо всхлипнул, держась за рукава моей рубашки. Я смотрел прямо ему в глаза, тихо шепча, что всё обошлось. Он затряс головой, захлёбываясь в слезах ужаса. Я обнял его крепко, поглаживая по спине. Стук сердца, наконец, вернулся ко мне. Или я тогда чувствовал сердцебиение Чимина? Не знаю. Может, мы и в самом деле тогда разделили один спасительный стук на двоих.

«Они убьют нас. И тебя, и меня».

Думаю, мы тогда действительно были в ситуации: если говоришь «меня убьют», то именно так оно и будет. Помню, как я тогда смотрел в его тёмные глаза, что светлее всех остальных казались, и плакал. По моим щекам потекли горячие слёзы, но я не стирал их, потому что казалось, будто одно лишнее движение ускорит нашу гибель.

«Я честно и усердно жил, почему меня наказывают?»

Он сидел напротив меня с точно таким же искажённым болью лицом, с красивыми обычно глазами, но тогда изуродованными страхом, с истерично раздувающимися ноздрями и трясущимся подбородком. Я помню каждый его неровный вздох и даже звук, с которым дрожало горло от накатившего плача. Мне захотелось успокоить нас. И себя, и его. Но слов не было. Я бы ничего не смог сказать, потому что любые слова оказались бы бесполезной шелухой. Я приблизился ещё и жарко поцеловал Чимина в щёку. Я не отрывал своих губ от его мокрой кожи долго, Чимин начал скулить и хватать меня то за плечи, то за воротник рубашки.

«Я почитал вождей. Я был хорошим солдатом. Я много работал. Я никогда не перечил. За что меня наказывают?»

Он шептал так отчаянно, искал во мне поддержки. Я мог бы многое ему тогда сказать. Напомнить, что он ни в чём не виноват. Что на самом деле это лишь дурацкая система хочет его поработить и задавить. Но вместо внятного ответа я, дрожа, поцеловал его. Чимин, на удивление, не оттолкнул, а стал напирать в ответ. Тихо и осторожно, но выражая тем самым свою потребность довольно прямолинейно. Я целовал его солёные губы, пока Чимин жадно отвечал, в порыве чувств хватая меня за шею. У меня от всех ощущений, от липкого страха и вдруг взорвавшейся бомбы возбуждения, сердце заколотилось в горле, запульсировали виски. Чимин не давал мне отстраниться, с отчаянием целовал, стараясь забыться в этих ощущениях. Я потянул Чимина на себя, и он сел на мои бёдра, крепче обнимая за шею. Я же крепко держался за свой пуловер на нём, удерживая Чимина на себе и не выпуская из цепких объятий. Если бы он вдруг прервался, я бы вмиг потерял связь с реальностью. Но Чимин ощущался живым и горячим в моих руках, самым жаждущим спасения и внимания. И я мечтал подарить ему это, начав с малого. Я шептал в его губы что-то невнятное. Иногда можно было разобрать «не надо бояться раньше времени», но я и сам тогда был напуган не меньше его. «Доверься мне», но он уже доверился мне сильнее, чем кому-либо за целую жизнь. Чимин прервал долгий поцелуй, но продолжил его чередой коротких и торопливых. Теперь он не пылал, желая жадных и глубоких поцелуев. Теперь он открыто ласкал мои губы, легко касаясь их своими. То чмокал, то от чувств мог лизнуть самый центр. Он был неопытным и будто только примерялся и учился целовать другого человека. Пробовал, как глубоко и с каким наклоном ему нравится чувствовать своими губами мои. Он тихо вздыхал от удовольствия, иногда прижимаясь лбом к моему, чтобы сделать перерыв, но непременно возвращался к поцелую, чтобы попробовать новое для нас касание. Я отвечал ему той же искренностью, и тогда эта животная, но честная страсть распалила нас до предела и сделала самыми близкими людьми друг другу. Она привязала нас. Чимин провёл одной рукой от моей шеи до груди и отстранился с тихим вздохом. Я чувствовал, что он уже твёрд. Чимин, наверняка, потому и решил прервать все действия, чтобы не зайти по глупости дальше. Он слез с колен, возвращаясь на своё ранее место — справа от меня. Мне вмиг стало холодно до неконтролируемой дрожи без тепла его тела. — Прости, что ударил. Тогда, в Пхеньяне. Я испугался. Я ничего не ответил. Переправа через Амнок была быстрым, но самым стрессовым событием за целый побег. У берега пришвартовалась шлюпка, в которой нас уже ждали. Мы сели в неё, сохраняя тишину. С места шлюпка не сдвинулась — ждали ещё кого-то. Мужчина, что явно здесь отвечал за вёсла, постоянно поглядывал на наручные часы. Вскоре из леса вышла женщина с ребёнком на руках. Она быстрым шагом подошла к шлюпке и посадила ребёнка, девочку восьми лет, к нам в лодку. Девочка смотрела на мать глазами, полными ужаса и боли, но женщина быстро скрылась в лесу, так ни разу не обернувшись. Когда я взглянул на нашу попутчицу, то увидел, что она зажимала рот ладонью и выла так, что слёзы и сопли стекали по лицу потоками. Но она так и не издала ни звука. Там все так плакали — навзрыд, но молча. И это, пожалуй, куда страшнее диктатуры. На этой шлюпке мы в кромешной тьме доплыли до судна метрах в пятидесяти от берега. Когда мы тихо стукнулись о корму, нам скинули с борта веревочную лестницу. Первой пропустили девочку. За ней полез я, а уже потом Чимин и наш провожатый. На борту с нами никто не говорил, но и мы хранили молчание, как самую верную подругу этого путешествия. Шумом, подтверждающим движение, был только мерный плеск воды. Пересечение водной границы оказалось не торжеством, оно ознаменовалось простым махом руки капитана. Это означало, что большая часть пути осталась за нами. Мы с Чимином сидели рядом, плечом к плечу, но тоже молчали. В какой-то момент я нашёл его холодные пальцы своими и крепко сжал, надеясь согреть. Ветер там был пробирающим до костей. Единственной реакцией Чимина были только сжатые в ответ пальцы, мокрые от ледяного пота. В порту нас выгрузили быстро, девочку усадили в неизвестный автомобиль сразу по прибытии. Нам же пришлось поплутать, чтобы найти место, где нас уже должен был ждать Намджун. Нам нужно было выйти за пределы порта и пройти неосвещённый квартал. Это место было мне незнакомо, но Намджун сориентировал меня по местности во время последнего звонка. На этом берегу реки всё управление будто перешло в мои руки, Чимин плёлся за мной безвольно. Он был напуган, он был уставшим. Он не понимал, где находится и, очевидно, чувствовал растерянность из-за того, что теперь не дома. Я понимал это и ни в чём его не упрекал. Намджун крепко обнял меня, когда только встретил. Ничего не сказал, но я и так понял, что он был рад видеть меня живым. Чимину Намджун только кивнул головой в знак приветствия. Мы погрузились в автомобиль и отправились в путь. Чимин забился в угол на задних сидениях, а я занял место по соседствуют с водительским. Нам предстояла дорога до ближайшего более-менее крупного города, где бы мы смогли пережить пару ночей. — Вам сейчас надо затаиться. Обоим. — Намджун звучал серьёзно, поводов не верить ему не было. Чимин сонно клевал носом на заднем сиденье, напрягая слух. Намджун отдал ему свою куртку, поэтому бывший офицер замотался в неё в попытках согреться после переправы. — Первым делом они обыщут именно Китай. Тут много иноагентов, задача которых отлавливать беженцев. — Тогда нам наоборот надо поскорее возвращаться в Южную Корею, — предположил я. — Однозначно. Но для этого Чимину нужны документы. Никто его не пустит на самолёт без паспорта. А изготовление паспорта займёт время. — Что, если он полетит в статусе беженца? В Южной Корее его примут, это не проблема. — Юнги, Чимин, послушайте, — Намджун звучал настороженно. — Это очень тонкий момент, который надо обговорить. Принять-то Чимина примут, но череду допросов пройти придётся. Кем ты работал в своей стране? — Намджун глянул на Чимина через зеркало заднего вида. — Военным. Гидом для туристов, — ответил он вяло. Его голос осип от долгого молчания. — Плохо, — вздохнул Намджун. — Из военного будут трясти в десять, если не пятнадцать раз больше. Тебе не дадут покоя и могут не дать гражданство, потому что ты потенциально опасен для Южной Кореи. Даже если сдашься полностью в их руки, навсегда останешься марионеткой и будешь всю жизнь под наблюдением. А Северная Корея будет искать возможности прихлопнуть тебя, как предателя. Вот тогда я испугался так же сильно, как и при обходе пограничников на реке Амнок. Что же это значит, я загнал Чимина в смертельную ловушку? Я самолично угробил его жизнь и подарил не возможность выбора, а смертельную опасность изо дня в день? Мне было страшно обернуться на Чимина, смотреть ему в глаза было стыдно. Я думал, что спасу его, но на самом деле обрёк на пожизненное скитание без финишной точки. — Я понимаю, что это не жизнь, — продолжил Намджун. — Я помогу сделать паспорт, с которым ты сможешь перемещаться из страны в страну. Но паспорт гражданина Южной Кореи сделать не смогу, там слишком много внутренних проверок, при которых поддельный паспорт легко опознают. По заграничному паспорту тоже можно существовать. Не все услуги и сферы деятельности будут тебе доступны, но ты сможешь жить спокойно. Ты станешь человеком, который всю жизнь прожил в Южной Корее, понимаешь? Чимин молчал. Но я знал, что сейчас он плачет. От того, что потерял всё, что имел, и от того, что не может обрести новое. Он застрял на периферии меж двух крайностей, ни одна из которых больше ему не принадлежит. — Останови. Там заправка, останови, — попросил я, когда вдалеке блеснул огонёк заправочного пункта. Почувствовал тогда острую необходимость оказаться рядом с Чимином, обнять его крепко. Намджун без лишних вопросов повернул и припарковался. Заправляться не было необходимости. — Я схожу куплю нам кофе и чего-нибудь перекусить. Не высовывайтесь. Намджун вышел из автомобиля и заблокировал двери на случай если нам в самом деле стукнет в голову желание выйти и подышать воздухом. Всюду были камеры, а светиться лишний раз нам было не за чем. Чимин, наконец, тихо всхлипнул. Я отстегнул ремень безопасности и переполз на задние сидения, сгребая Чимина в объятия. Мне было его тогда так жаль, так сильно жаль. Он прижался ко мне и тихо задрожал, давая волю слезам. Я гладил его спину и шептал извинения. Во всём этом была только моя вина. Теперь стыдно было за свою агрессию и брошенные в пылкости слова «ты будешь мне благодарен». Больше я не был уверен в этом. — Я буду с тобой. Я тебя не оставлю, Чимин. Тяжело будет только по началу. Но я сам себе не верил. К возвращению Намджуна Чимин немного успокоился. На задние сиденья нам передали подставку с горячим кофе и пакет с небольшими жирными пятнами. Там были хот доги и пара бургеров. Я боялся, что Чимин не захочет есть, но напрасно. Он попробовал всего по чуть-чуть, пробормотал, что это невероятно вкусно, а потом смёл вмиг два хот дога и половину бургера. В кофе он высыпал два пакетика сахара, потому что сладкое любит, а сахар в КНДР — роскошь. Он выпил целый стакан капучино, едва ли не залпом. Его притормаживала только высокая температура напитка. Затем он облокотился о спинку кресел и, закутавшись в куртку, задремал, положив голову мне на плечо. Мы остановились в городе Фушунь, недалеко от Шэньяна, из которого планировали совершить перелёт в Сеул. Намджун предоставил нам комнату в небольшом отеле, в котором полагались завтраки. Мы засели там на пять дней, пока Намджун разбирался с документацией для Чимина в Шэньяне. За все эти дни мы так и не вышли на улицу. Чимин до панической дрожи боялся сделать шаг за порог нашего номера. Я просил его выйти со мной до ближайшего супермаркета, но он наотрез отказывался. Сама идея оказаться пойманным для него казалась хуже смерти. Он боялся и не отпускал меня. Одному оставаться тоже не хотелось. И только когда приходил Намджун, я мог выйти на улицу и прогуляться до магазина за сигаретами или перекусом. Это напоминало кошмар. Чимин был заложником своего страха, он едва мог здраво размышлять, когда ужас застилал его сознание. Но пока у нас было это время, мы проводили его с пользой. Я показал Чимину, что такое Интернет. Конечно, в Китае приходится пользоваться vpn, чтобы использовать Instagram, Facebook и им подобные социальные сети. Но доступ к ним, хоть и ограниченный, но есть. Поэтому несколько дней Чимин не отлипал от моего телефона, читал различные статьи в Wikipedia, скачивал игры и забивал мне карту памяти. Ещё я показал Чимину панорамную карту Сеула, и где находится мой дом, как он выглядит. Какие кофейни, магазины и забегаловки есть рядом. Поэтому Чимин целый день «гулял» по Сеулу. — Слышал, в КНДР есть своя система оценки граждан. Сонбун — так ведь? Намджун пришёл сфотографировать Чимина на паспорт, потому что основа уже была готова, осталось только вклеить фото да штамп поставить. А теперь он выставил фаст фуд на стол и стал распаковывать контейнеры. Чимин видел в Намджуне надёжную фигуру. Он доверял ему едва ли не больше меня, поэтому открыто шёл с ним на контакт. Они и сейчас поддерживают общение, как близкие товарищи. — Да, сонбун — это личное дело. Его ведут с рождения. — Для чего он нужен? — заинтересованно спросил я и пододвинул стул. У окна стоял круглый стол с тремя стульями, на которых мы все и расположились. Намджун принёс лапшу из закусочной, поэтому мы разделили вместе обед. — Так определяют, насколько ты и твоя семья преданы государству. Это как шкала достижений. Чем выше сонбун — тем дальше ты можешь забраться по карьерной лестнице. Мне повезло. У моего отца был хороший сонбун, а у его отца — благодаря его отцу. Так я оказался в столице с отличным сонбуном благодаря работе моей семьи. Чимин с шумом втянул лапшу, облизывая губы от соуса. Он всё не мог привыкнуть к тому, что у еды есть вкус, поэтому переедал в те дни и жаловался на недомогание. Его организм не привык получать столько пищи за раз, а Чимин не мог контролировать съедаемое количество. Когда паспорт был полностью готов, я купил билеты на самолёт на следующий же день. Намджун пообещал довезти нас до аэропорта, проводить. Чимину было страшно, ведь теперь в его руках была подделка, которая должна была всех убедить, что он является гражданином Южном Кореи. А узнай кто, что Чимин — нелегал, у нас появились бы серьёзные проблемы. Я купил Чимину маску и панаму, чтобы ему стало спокойнее на улице. С маской он не расставался до прибытия в сеульскую квартиру. Самым тревожным моментом была проверка на посту регистрации в аэропорту. — Что, если они поймут? — шепнул он мне на ухо, оттягивая маску вниз. Чимин сжимал в руках свеженький, ещё пахнущий краской, паспорт. — Не поймут. Просто поздоровайся и назови номер рейса. Тебе никто слова не скажет. Чимину и правда выдали посадочный талон и поставили штамп о вылете из страны без вопросов. В зале ожидания он не отрывался от меня и успокоился только когда я отдал ему телефон, чтобы он смог отвлечься игрой. Как маленький ребёнок. Что же, не вижу смысла оттягивать. Наша история побега на этом заканчивается. На данный момент мы пять лет проживаем на территории Южной Кореи. Чимин адаптировался нескоро. Он около месяца не выходил на улицу, но уже хотя бы отпускал меня и позволял мне оставлять его одного. Когда Чимин осмелился впервые выйти на улицу, я сводил его в рамённую. В тот вечер он плакал перед сном, потому что всё ещё не мог поверить, что еды может быть много и что у неё есть вкус. Он плакал, потому что понял — всё, что им говорили про нас — неправда. Он прочувствовал огромной силы обман на себе и был разочарован до полного эмоционального опустошения. Позже мы съездили в Пусан, где Чимин впервые потрогал море. Мы целый день провели на пляже. Чимин был скромен, но когда к вечеру людей поубавилось, он сел прямо на подступающие к берегу волны и провёл так несколько часов. Я не отвлекал его, просто находился поблизости. — Не замёрз? С моря всегда дует, — я накинул ему на плечи своё худи и угадал. Чимин надел его, натягивая рукава на пальцы. Однако у моря сидеть продолжил, несмотря на холод, исходящий от шуршащих волн. — Почему-то мне казалось, что море всегда тёплое. Но сейчас оно, если честно, кажется мне ледяным и неприветливым, — он пожал плечами, будто сказал нелепость и ему стало вдруг за неё неловко. — Знаешь, море всегда тёплое, — я сел рядом, поджав колени к груди. Холодом пронизывало и меня. — Дело в направлении ветра, в градусах температуры, в том, день сейчас или ночь, в атмосферном давлении и твоём настроении. Всё это может искажать твоё видение, но море-то остаётся таким же. Тёплым. Чимин слушал меня, повернув лицо вполоборота. Он медленно кивал, соглашаясь с каждым моим словом. Море ему понравилось, после мы ещё ни раз ездили на пляжи и проводили время на побережье. Через семь месяцев мы улетели в Европу. В Чехию. Я и сам не был там никогда до этого, в годы студенчества мне посчастливилось увидеть только Париж. В Праге мы провели неделю, просто гуляя и наслаждаясь видом архитектуры, которую ни за что не встретить в Азии. Кто никогда не был в Праге, тот не сможет прочувствовать весь восторг в моих словах. Узкие улицы, вымощенные увесистой брусчаткой, вырывающиеся из стен домов статуи демонов и чертей, которые свисают над прохожими. Крошечное количество автомобилей, Прага — практически пешеходный город. Мы несколько раз терялись в лабиринте исторического центра и прошлись по восемнадцати мостам через Влтаву. И каждый раз, засыпая в номере отеля, оставляли окна открытыми, не боялись быть съеденными комарами. Из Праги на поезде уехали в Братиславу, столицу Словакии. Я подарил Чимину цифровой фотоаппарат, поэтому он щёлкал всё, что казалось ему даже мало-мальски красивым или интересным. У нас начали появляться совместные фото. Больше всего Чимину понравилось ставить таймер, отбегать подальше и вставать в нелепые позы в ожидании щелчка затвора. Местная еда ему хоть и понравилась, но он честно признался, что больше ему нравится именно азиатская. Острая, обжигающая, красочная. Имеющая больший вкус, нежели европейская. После Братиславы мы посетили Вену. Там уже был другой язык, и архитектура больше не была готически-мрачной. Улицы были шире и ярче, здания не отдавали средневековьем. Вена похожа на один большой дворцовый комплекс. Чимин обожал гулять вечерами по площадям, вдоль ресторанов и музеев, и подолгу слушать уличных музыкантов. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг предложил ему станцевать, когда музыкант заиграл медленную и нежную мелодию на скрипке. Чимин любил танцы и музыку чувствовал иначе, телом. Не как я. Я же танцевать не любил никогда, но тогда почувствовал в этом великую потребность. Чимин благодарно взглянул на меня и кивнул. Я снял рюкзак и оставил его у ног, а сам положил ладони на талию Чимина. Он, не зная, куда деть руки, всё-таки нашёл им место на моей шее. Мы прижались друг к другу и медленно покачивались в такт. Я знал, что рюкзак по окончании мелодии никуда не денется. Знал, что люди на нас не смотрели. Никто нас не осуждал. Поэтому я прикрыл глаза, полностью погрузившись в момент. Чимин, кажется, чувствовал то же самое. Он был расслаблен мелодией, нашим незамысловатым танцем и моей близостью. В тот вечер, в Вене, мы впервые разделили ночь одну на двоих. Телом к телу. Через год мы завели собаку. Чимин постоянно оглядывался на людей с пушистыми питомцами, замирал восторженно при виде бездомных кошек, а они в свою очередь будто примагничивались к нему и шли следом, пока Чимин не сядет на корточки и не возьмётся гладить их. Во время прогулок он просился в зоомагазин и подолгу рассматривал хомячков, попугаев и рыбок. Ему и в голову не могло прийти держать кого-то такого у нас дома, пока я сам не предложил. Чимин потратил три недели, прошерстил весь интернет, чтобы выбрать нам домашнего питомца. И одним вечером он показал мне объявление, по которому продавали щенков той-пуделя. — Вот этого, рыжего, — он ткнул пальцем в одного из малышей, когда мы пришли к хозяевам. Женщина подала Чимину щенка, а тот обмер, прижимая крошечное, скулящее и слепое существо к груди. Щенка мы забрали через неделю, когда тот полностью открыл глаза и смог бы полноценно существовать без мамы. Чимин сам выбрал имя щенку. — Холли. — Разве это не женское имя? — удивился я. У нас был мальчик, которого ещё и кастрировать предстояло. Поэтому выбор имени меня слегка удивил. — Это прилагательное, у которого вообще нет рода, — нахмурился он тогда. — Ты посмотри, он слишком невинен, как он может носить более конкретное имя? Щенок посапывал на боку, лёжа между нами на одеяле. Я был против того, чтобы приучать собаку спать на постели, но Чимин настоял на том, что он ещё ребёнок и нуждается в нашем тепле. Спорить мне не хотелось. Холли действительно ощущался нашим ребёнком, которому было просто необходимо находиться в непосредственной близости к родителям. — Он буквально ангел. Пускай будет Холли. Пожалуйста. Холли остался Холли и продолжил спать с нами все следующие годы. Сейчас Чимин уже три года работает в организации помощи иммигрантам. Он помогает не только беженцам из Северной Кореи, но и всем людям, ищущим помощи в другом государстве. Это женщины, бегущие от гнёта стран, которые брали под контроль их тела и жизни. Это вырвавшиеся из рабства Бангладеша работники текстильных производств. Это большие семьи, ищущие заработка и достойной жизни. Это студенты, желающие получить образование. Это незаконно пересёкшие границу беженцы. Чимин — тот самый человек, который помогает разбираться с юридической и финансовой стороной проблемы эмиграции. Он изучил для этого много литературы, прошёл курс адвокатуры по миграционным вопросам. Однажды получив помощь, Чимин сам теперь помогает другим людям в похожей ситуации. На его счету к данному моменту больше трёх сотен людей, успешно адаптировавшихся в Южной Корее, трудоустроенных и обучающихся в престижных вузах. В какой-то момент мы озаботились вопросом, где находится девочка, перебравшаяся с нами из Северной Кореи в Китай. Чимин не мог спать, потому что постоянно думал о ней и переживал. Ребёнок слишком мал, кто знает, куда и кто её увёз? Намджун рассказал нам, что существуют семьи, берущие на попечение девушек из Северной Кореи. Но часто те исполняют роль незаконных жен, домработниц и прислуги, на которую складывают ноги. В объединении с Намджуном Чимин нашёл нашу попутчицу в китайской семье всего за полгода. Он несколько раз летал один в Китай, работал вместе с сыщиками. И порой, когда возвращался домой ни с чем, мог сутками не спать, ища больше информации. И девочку отыскать всё же удалось. Она узнала Чимина, проблемы с доверием у неё не возникло. Вот только проблема возникла у Чимина — девочка уже успела родить. В десять лет она стала матерью. Мужчина, у которого она жила, совершенно не задумывался о последствиях, издеваясь над маленькой беженкой, которая ни слова не могла сказать человеку, спасшему её от того, чего так боялась мама. От системы. Пускай она не понимала причины, по которой ей было необходимо покинуть маму и родной дом, но девочка верила, что родительница желала ей лучшего. Поэтому и от своего ребёнка беженка не отказалась, а всегда держала у груди, никого к дочке не подпуская. Чимин забрал её и младенца в Южную Корею. Они прошли процедуру признания гражданства, и тогда Чимин позаботился о том, чтобы девочек пристроили в хорошую семью, которая будет готова позаботиться о них. Беженка категорически отказывалась от возможности оказаться в семье, где будет мужчина. Она доверяла только Чимину и мне, когда мы с ней познакомились лично. Однако Чимин подыскал семью из двух женщин. Девушки, живущие вместе, как и мы с Чимином, давно искали возможность обрести детей. Теперь, когда наша попутчица и её ребёнок живут спокойную и достойную жизнь с двумя мамами, которые заботятся о них, у нас больше нет тревог. Мы навещаем их раз в пару месяцев вместе с Холли, и я готов поклясться, что у них всё хорошо. Девочке сейчас тринадцать лет, она ходит в школу, как и все дети её возраста. Она не отстаёт в развитии и показывает отличные успехи в учёбе. Её дочь уже освоилась в детском саду, переступив языковой барьер. Чимин, наконец, спокоен. Однако пора приблизиться к сути этой статьи. Почему я вдруг решил написать и опубликовать всё это, если молчал пять лет? К чему это теперь? В данный момент Чимин находится под арестом и ожидает возбуждения дела по нелегальной иммиграции. Возможно, депортации. Я пишу это из комнаты ожидания в спецприёмнике, глядя на него спящего через решётку. Как это случилось? Я был в отъезде по работе, когда Холли стало плохо. Он вдруг стал задыхаться. Чимин запаниковал, потому что не понял, как произошло, что собака вдруг перестала нормально дышать. Он взял мой автомобиль, не имея водительских прав на территории Южной Кореи, и поехал в ветеринарную клинику. Его остановили за превышение скорости. Из документов у Чимина ничего не было, поэтому его увезли в отделение. А когда поняли, что у Чимина нет не просто водительских прав, а паспорта гражданина, то тут же арестовали и вызвали миграционную службу. Он в слезах позвонил мне и всё, чего просил, это забрать Холли, потому что он к тому моменту почти не дышал. Собаку никто не забирал у него, но и увезти в клинику не хотели. Холли умирал на руках арестованного Чимина, которому зачитывали его права и допрашивали о месте рождения и цели пребывания в стране. Когда я приехал, Холли уже был мёртв, а Чимин сидел с потухшим взглядом и смотрел в стол. Он был опустошён и, кажется, умер вместе с нашей собакой. Увидев меня, у него случилась истерика. Нас оставили с расспросами на десять минут, пока я успокаивал Чимина и сам трясся в ужасе, видя, как крепко Чимин сжимает кудряшки Холли. Мне тоже было страшно. И страшно до сих пор. — Юнги, они не дали мне увезти его, — всхлипывал он, хватаясь мокрыми от слёз пальцами за мои плечи. — Он так хрипел. Увези его к врачу, Юнги, пока ещё не поздно, увези, — он рыдал и отказывался верить в то, что врач Холли уже не поможет. Я забрал Холли и передал его в кремационный центр. Чимин попросил не хоронить собаку, а оставить о нём напоминание. Ошейник мы сняли ещё в спецприёмнике, Чимин намотал его на запястье в качестве браслета. Сейчас Чимин второй день под заключением, он работает с адвокатом. Таким же, как и он сам — адвокатом по миграционным вопросам. Намджун приехал давать показания тоже. Ему грозит увольнение вместо привлечения к ответственности за пособничество и создание нелегальных документов. Нам всем страшно, потому что не выиграть дело сейчас — значит дать Чимину умереть. Если его депортируют в Северную Корею, его убьют. Его убьют сразу, как нога коснётся северных земель. Вы должны понимать, что мы скрывали принадлежность Чимина к КНДР не просто так. Службы безопасности Южной Кореи не дали бы ему жизни. Его могли бы обвинить в шпионаже. Его могли бы пытать ради стратегически важных политических моментов. Его бы использовали в своих целях. Он стал бы политическим заложником. Если вы думаете, что современная полиция и службы безопасности не занимаются подобным живодёрством, то сильно заблуждаетесь на их счёт. А Чимин — человек. Такой же, как и я. Как и ты, читатель. Ему тоже просто хочется жить, любить, иметь питомца, работать и учиться. Ему хочется вкусно поесть и иногда поспать дольше положенного. Ему хочется путешествовать и учить другие языки. Хочется помогать другим, оказывать поддержку нуждающимся. Хочется трогать море и смотреть киноновинки. И теперь, когда мы помогли всем, кому могли, ждём помощи и поддержки от общественности. Чимин был вынужден обстоятельствами жить по законам, написанными агрессорами. Он жив лишь потому, что соблюдал честно эти законы, чтил диктаторов и искренне верил в то, что его народ сможет и станет великой державой. Сейчас он видит со стороны этот фарс и не поддерживает его. Теперь он знает, какой может быть жизнь, каким может быть государство, которое заботится о своих гражданах. Как может не подавлять, а сподвигать. Чимин уже полноценный гражданин мира. Разве этого мало, чтобы заслужить жизнь, как у всех? Я знаю, среди вас найдутся те, кто скажет, что таким, как мы, как я и Чимин, места нет в Южной Корее. Что однополые отношения ведут к краху системы и не помогают государству. Я не буду вас переубеждать, но прошу посмотреть на нас не только как на сексуальное меньшинство, но как на людей, которые живут и работают во благо других. Посмотреть на нас, как на таких же людей, что и вы. Возможно, если вы поднимете вопрос об освобождения Пак Чимина из-под ареста и угрозы депортации, правительство примет ко вниманию нашу ситуацию. Возможно, у Чимина ещё есть шанс прожить долгую и достойную жизнь. Возможно, Чимин сможет помочь ещё тысячам людей, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Я выношу эту ситуацию на общественный суд, и теперь судьба Чимина решится благодаря ажиотажу, который вы можете поднять в социальных сетях и на улицах города. Все мы люди, которые только ищут способ выжить в делающих больно изо дня в день реалиях. И мы входим в число людей, которые хотят просто быть. — Помнишь, ты спросил меня ещё в Пхеньяне, что такое «свобода»? — Чимин кивнул. Он сидел, свесив голову, а я был по ту сторону решётки, внимательно следя за его состоянием. — Я соврал тебе тогда. Я не знаю, что такое «свобода». — Разве? Выбор фильма на вечер и повседневного стиля в одежде — это свобода, — Чимин взглянул на меня уставшим взглядом. Он почти не спал и плохо ел все эти дни, слёзы и допросы утомили его, но он отчего-то ещё держался. — В каком-то смысле — да. Но всё же мы оба не понимаем, что такое «свобода». У тебя никогда её не было, ты жил в закрытой стране и не видел ничего другого. Я тоже ничего о ней не знаю, ведь всю жизнь прожил, пользуясь всеми благами цивилизации. Слово «свобода» понятно только тем, у кого её резко отобрали. Кого начали обворовывать нагло и беспощадно, забирая всё и оставляя с ничем, — я вздохнул. Чимин смотрел на меня с осознанием в глазах. Я видел, что он всё понял. — Только такой человек знает, что есть «свобода». Чимин задумался, покусывая щёку изнутри. — Знаешь, говорят «цена свободы». Но разве я должен что-то платить, чтобы просто иметь возможность ходить по улице со всеми наравне? Разве должен для этого чем-то пожертвовать? — его голос звучал тихо, неуверенно. Да, разбрасываться словами о справедливости, сидя за решёткой — занятие нелепое. — Нет, Чимин, не должен. Обещаю, что буду на твоей стороне до конца, — я протянул ему руку, разрезая влажный воздух отделения пальцами. Чимин взял мою руку в свою, не говоря ни слова. Мы замолчали и больше ни о чём не говорили, пока Чимин не уснул, кутаясь в наш домашний плед и всё ещё цепляясь за мои пальцы. Если провести прямую линию между Сеулом и Пхеньяном, то получится ровно сто девяносто три километра. Ещё пять лет назад эта цифра ничего для меня не значила, но сейчас уже прошедшие события не дают мне покоя. Кажется, будто километры ощутимо сокращаются. Я бывал в Пхеньяне всего раз и всего пять дней из семи, но он до сих пор наступает мне на пятки и дышит в затылок, куда бы я ни шёл. И даже сейчас я чувствую его. Но уже сильнее, чем обычно. Меня зовут Мин Юнги, я блогер, в прошлом журналист. Ничьи интересы не представляю, кроме собственных. И ещё одного человека, зовущегося Пак Чимином.