Casse

Долго, слишком долго тянулись минуты в кабинете капитана кавалерии Ордо Фавониус. Шёпот, шелестящим ветром сметающий пыль с самых потаенных углов, выметывая все сокровенные тайны, выбрасывая их на солнечные блики в кружащиеся пылинки и крупицы прошлых обид. — Кэйа. Обжигающее, словно раскалённый уголь, срываемое с чужих губ собственное имя, неприятно, до боли в сознании, тонкой иглой ввинчивалось в висок над правым ухом. — Кэйа. Сухая, словно переломанная ветка осины, трескучая до самой сердцевины в пламени, интонация, требующая внимания, иначе от одной нечаянной искры всполохнёт ярким, убивающим пламенем. — Кэйа. Вновь и вновь требуя внимания прямо сейчас, переплетая пальцы в изломанном сплетении отчужденности и холода, уставая играть в постоянные прятки, продолжая лгать всем вокруг и, в первую очередь, самому себе. — Посмотри на меня. И Кэйа смотрит. Смотрит прямо в багряное зарево лесного пожара, охватывающий и уничтожающий всё и всех на своем пути. Смотрит в эту долгую, текущую, как смола из надреза сломленного исполинского хвойного дерева, минуту, в самое сердце, выискивая хоть один настоящий, искренний проблеск понимания среди самоуничтожающегося феникса. Наблюдая, как губы Дилюка шевелятся, в очередной раз бросая колкие искры, без единого ответа, в нарушаемой лишь мужским негромким, почти шепчущим голосом, тишину кабинета, Кэйа, наклоняясь, накрывает движущиеся губы своими, прерывая разгорячённый поток, упуская что-то важное. Настолько важное, что это могло бы перевернуть весь его разрушенный мир, восстановить из разбросанного пепла, возродить, словно огненную птицу, из праха прошлого. Но вместо этого лишь крепче сжимает теплую ладонь своей, холодной, оставляя умирающие ледяные снежинки на убивающих горячих губах. От него пахло дубом, костром и цветущим сладким виноградом, когда Дилюк, с натянутой на лицо маской безразличия и наигранного для чужих презрения, поддался вперед, ловя оставленный мороз Драконьего Хребта. — Ты совсем меня не слушаешь. Рассеяно оглаживая подушечками холодных пальцев обнажённую кисть мужчины, капитан кавалерии скользил взглядом мимо прожигающих насквозь глаз, мимо пламенеющей мольбы во взгляде, мимо немом разгоряченном выкрике о спасении. — Кэйа. Возле самого уха, такое настырное, неприятное имя, упорно повторяющиеся в этих толстых стенах, резало и кромсало настоящее и будущее, напоминало о прошлом, о ноше, раз за разом вызывая чувство вины и погребая под собой все сожаления. Вторая ладонь, теплая, как нагретая чашка с чёрным, полным ароматов, чаем, огладила смуглую щеку. — Ты придёшь домой? *** Стоя перед дверью в поместье, когда солнце, всей свое массой утопало в воде, окрашивая небо в кровавые предсмертные оттенки, капитан кавалерии ждал. Ждал того самого знака, который наконец подтолкнет его разорвать круг лжи, заставит выплеснуть накопившиеся за эти годы чувства, потребует расставить все точки и вытащить на свет запретные, уничтожающие слова. Замечая несуразную, но красивую старую вазу, аляповатым пятном стоящей на столике среди строгого и сдержанного интерьера, решается. Поднимаясь наверх, без стука распахивая дверь и замирая, давясь оглушающим жарким воздухом. И падая почти сразу же в руки, под звук захлопываемой двери, давясь до боли в ребрах жаркими, чересчур обжигающими поцелуями, слишком напористыми, слишком жадными, слишком просящими о спасении, молящие остаться. Выдыхая жар прямо губы, срывая снежинки и уничтожая их одним вздохом, сметая слабую ледяную преграду, как в прошлые разы. Кэйа привык. Привык к таким ночам, когда он, приходя к Дилюку, оставался с ним, исчезал в пламени мечника за закрытыми дверьми. Зная каждый изгиб и шрам мужчины, сокрытые под черной одеждой. Знал до самого мозга костей, чем обернется пламенеющий феникс, но поддавался всеобъемлющему пламени, в попытках отыскать капли искренности и собственной значимости без притворства. Крепко, до боли в сдавленных костях, до перебитого выдоха, прижимая к себе мечущегося в поисках понимания сгорающего феникса, обжигаясь чужой, самоуничтожаемой страстью, в попытках остудить хотя бы на доли секунды, Кэйа целовал того, кто сгорал до хрупкого пепла в холодных руках. Делая всё медленно, слишком медленно по меркам пожирающего изнутри огня, капитан кавалерии снимал одежду. Пуговица за пуговицей расстегивая пиджак и рубашку, оставляя бесформенные оковы на полу, вновь и вновь касаясь едва уловимыми поцелуями щек и губ Дилюка, усаживая того на постель и помогая снять ботинки и штаны, оставляя поцелуи на дрожащих коленях и снова, слоняясь над мечником и закрывая собою весь несправедливый, жестокий мир, оставляя напоминание о Хребте на губах. — Кэйа. Кэйа знает, чего хочет Дилюк. За эти годы он заучил все его интонации, выучил все его желания и распознал почти все сигналы, когда закрывается дверь и весь мир сворачивается до размеров этой комнаты. Он знает, что последует дальше. Как хороший актёр, капитан кавалерии до надтреснутого скрипа пружин заучил свою роль в постановке измученной любви. Утопая в запахе винокурни, зарываясь на короткую секунду в красные, словно летнее вино, волосы, давая слабину. Спускаясь поцелуем на скулу, сминая лавиной тлеющий пожар на губах, дыша общим прошлым, и после, разрывая на очередном выдохе поцелуй, припадая губами к запрокинутой шее, сжимая за талию, заставляя хотя бы немного прогнуться, прижаться в нетерпеливом порыве, в попытках заерзать под ледяной хваткой. Кэйа знает, что это всего лишь игра, что сейчас, по-старому, расписанному до самых миллисекунд, сценарию, Дилюк закинет на него ногу, в попытке прижать ближе к себе, и замрет, позволяя ему, капитану кавалерии, сделать то, что он делал уже много раз, зная, что это всего лишь иллюзия повиновения в желании заполнить разрывающую изнутри пустоту, поэтому Кэйа, не оставляя следов, словно всё, что произойдет потом, будет просто наваждением, поцелуями, осторожными и не очень, спускался всё ниже. — Кэйа. Улавливая мольбу, вздрагивание бедер от прикосновений рук и губ, ощущая солоноватый привкус, перекатываемый на языке, под тихие вздохи утопая всё больше в обжигающей бездне. Кэйа знает, что будет дальше, как Дилюк, закрывая себе рот, подавляя и без того тихие, но слышимые только им двоим полустоны, пока, закусывая пальцы, на последнем сломленном вздохе произнося заветное и столь ненавистное имя, Дилюк не сломается, не согнется в порыве спрятаться, свернуться в заветную оболочку отчужденности и вранья. — Кэйа. Притягивая трепещущее тело к себе, зарываясь носом в волосы у виска, пока руки мужчины бездумно хватаясь за рубашку, сжимали и тянули, в поисках смятенных чувств и слов, Кэйа понимает, что сегодня он, в очередной раз, упустил возможность восстать из пепла непрошенных чувств, подобно фениксу, вывалить на свет перед ликом Архонтов все запретные помыслы. Снова поддаваясь поглощаемому его с головой жару в самом сердце Дилюка, Кэйа прижимал к себе тлеющие пламя мечника, гаснувшего в собственном коконе, отвергающее чувства, но поддающемся вспыхиваемому пожару страсти под налетом запретности, в иллюзии спасении и правильности повторяющегося исхода. Обнимая в темноте тело того, кто завтра снова будет слишком холоден и неприступен, лежа на пропитанных запахом дуба, винограда и костра, подушках, Кэйа ловил мирное сопение мужчины, и только наклоняясь к самому уху, от чего алые волосы заполонили собой весь суженный в одном человеке мир, он произнес: — Я люблю тебя.