Show Your Colors

Один раз в сто лет, в ночь под Новый год, самый добрый из всех самых добрых стариков, Дед Мороз, приносит семь волшебных красок. Этими красками можно нарисовать всё, что захочешь, и нарисованное оживёт. — Глупость какая, — Володя со вздохом перевернул страницу детской хрестоматии и подпёр рукой подбородок. — Что такое? — его мама, встрёпанная и розовощёкая, отвлеклась от нарезки картошки на оливье и подошла сзади, взглянула на слегка пожелтевшие по краям страницы книги. — А, это замечательная история! Прочитай до конца, и всё поймёшь. Володя нахмурил брови, но тем не менее продолжил чтение. Делать ему всё равно больше нечего было: в канун праздника все бегали по магазинам, наряжали ёлку, убирали квартиру и готовили. Володю вся эта суета раздражала, хотя, казалось бы, все десятилетние дети должны были радоваться празднику, вовсю помогать и ждать подарков под ёлочкой. Володя лишь глаза закатывал на такое и каждый год утыкался носом в книгу, которую ему привезли очередные родственники. Он терпеть не мог праздники, особенно новогодние — из-за того, что они длились целую неделю. Ему нравился привычный порядок вещей, монотонная рутина, где и родители, и маленький Володя занимались своими делами и иногда вместе выбирались куда-то на выходные. Никакого лишнего шума, никакой суматохи. — Вов, — тихо позвала мама. Володя чуть дёрнулся. Ну вот, он снова слишком сильно задумался и не понял ничего из прочитанного. Придётся начинать заново… — Может, во двор выйдешь, воздухом подышишь? — осторожно предложила мама. Судя по шуршащим звукам, она уже чистила яйца. Начинается… Володя поджал губы и оторвал взгляд от крупных букв, посмотрел в окно. А за окном шёл снег — идеальная погода для Нового года. Крупные хлопья медленно падали на землю, облекая припаркованные машины, крыши домов, деревья и фонарные столбы в сияющие белые одеяния. Володя любил зиму именно за такие снегопады: во время них ему почему-то становилось спокойно на душе. Но наблюдать в окно и мёрзнуть на улице — совсем разные вещи. Ребята на площадке во дворе наверняка кувыркались, дрались, прыгали в сугробы. Так, разумеется, легко согреться, но Володя играть с другими детьми брезговал. Они были какими-то недалёкими, шумными и очень скучными. Поэтому Володя честно ответил маме: — Не хочу, там холодно. Мама кивнула, не произнося ни слова, но Володя всё равно услышал тихий вздох. Он, конечно, понимал, что мама волновалась за своего ребёнка, как это делают все матери. А ещё он понимал, что отличается от большинства детей со двора — тут даже особо внимательным быть не нужно. Маме наверняка хотелось, чтобы Володя был нормальным, но Володя даже ради мамы не стал бы вести себя так, как другие глупые дети, которым лишь бы палками друг друга бить да по деревьям лазать. Против лазанья по деревьям Володя ничего не имел, лишь бы компания была хорошая и интересная, как, например дядя Виталик — их сосед по даче. С ним можно было и забраться на самое высокое дерево в лесу, и с горки на велосипеде съехать, и рыбы наловить. И всё это — за разговорами и поучительными историями. Вот только сосед был взрослым мужчиной, а не мальчишкой или девчонкой со двора. Тряхнув головой, Володя всё же сконцентрировался на тексте сказки и за считаные минуты дочитал её до конца. — Ты права. Мне понравилась концовка, — удовлетворённо хмыкнул он. Ему нравились истории, где побеждала не какая-то несуществующая волшебная сила, а обычные люди. Такие рассказы воодушевляли, заставляли мечтать о светлом будущем, которое, несомненно, должно было наступить, ведь человек со всей его богатой фантазией и бесчисленными умениями становился умнее и покорял новые горизонты, а вот никаких добрых Дедов Морозов Володя что-то не замечал. — Я же говорила, — мама, кажется, закончила с салатом, потому что она вновь подошла к Володе и поцеловала его тёмно-русую макушку. — А что бы ты нарисовал такими красками? — Ничего, — Володя пожал плечами. — Я же не умею рисовать. Я бы отдал их какому-нибудь художнику, чтобы он написал красивые картины. — Ох, ну и в кого ты такой умный? — она снова поцеловала его, на этот раз в лоб. — Пойдём, поможешь мне расставить тарелки, а то совсем зачахнешь за книгой. Володе не хотелось вставать и идти в соседнюю комнату, чтобы таскать тяжёлую посуду из шкафов. Но раз мама попросила, то можно было и потерпеть немного. Не расстраивать же её в праздник, который она с нетерпением ждала весь год… Володя захлопнул книгу, спрыгнул со стула и направился в гостиную, вдыхая запах свежих мандаринов и ели. За окном, хохоча, пронеслось что-то красное, но Володя этого уже не увидел. * * * Утром первого января Володя проснулся ровно в десять — как и всегда в выходные дни. Родители ещё наверняка спали, а потому он тихо протиснулся на кухню, чтобы посмотреть, угадал ли он свой новогодний подарок и в этом году. Да, снова угадал. Под ёлкой он нашёл энциклопедию о космосе, которую уже давно хотел, и конструктор. Хорошо, когда родители не притворяются бородатыми волшебниками и ты можешь напрямую им сказать о желанном подарке. Доставая конструктор, Володя заметил ещё одну маленькую разноцветную коробочку. Приглядевшись, он понял: краски. И зачем они здесь? «Наверное, родители чей-то подарок по ошибке положили,» — догадался Володя и поставил упаковку с красками на стол, а сам уселся на стул и принялся распаковывать конструктор. Однако же он постоянно отвлекался от конструктора, потому что краски даже сквозь прозрачную крышку так красиво блестели на солнце, что не смотреть на них было практически невозможно. Вскоре проснулись родители и выплыли на кухню — как обычно — доедать остатки салатов и расспрашивать своего сына о том, понравились ли ему подарки. На краски родители взглянули с не меньшим удивлением, но в конце концов папа махнул рукой и предложил Володе оставить их у себя. Вдруг для школы пригодятся? Володя подумал несколько секунд и, не став больше ломать голову, согласился с папой. Пусть будут. * * * Зимние праздники близились к концу, и в ночь на Рождество Володя не мог сомкнуть глаз. Он смотрел на метель за окном и думал о красках, которые лежали на подоконнике вместе с кисточкой и бумагой. Володе никогда не нравилось рисовать, но всю последнюю неделю он почему-то страшно хотел начать это делать. Он бросал книги на середине главы, бежал к ним, но стоило ему взять в руки кисть, как желание тут же испарялось. Володя не знал, что нарисовать. Что обычно рисовали его сверстники? Наверное, то, что им нравилось, или то, о чём они мечтали. Володя тихо поднялся с кровати. Забрав с подоконника все необходимые принадлежности, он включил тусклую настольную лампу и вновь уставился на белый лист. Что ему нравится? О чём он мечтает? Что бы он хотел получить? В животе заурчало. Володя вспомнил, что ужинал очень давно. И ещё ему подумалось, что он давно не ел овсяного печенья. Что ж, для первого рисунка нужно было выбрать что-то простое, и пачка печенья отлично подходила на эту роль. Поразмыслив ещё немного и представив печенье у себя в голове, Володя намочил кисть и обмакнул её в чёрную краску. Слегка трясущейся рукой он нарисовал длинный прямоугольник, на котором как можно аккуратней вывел «печенье овсяное». Затем коричневой краской он нарисовал несколько неровных кружков и закрасил их. Рядом с печеньем он также решил нарисовать длинную трапецию с линией посередине и зачем-то приписал рядом «стакан молока». Володя отложил кисть и взглядом опытного критика осмотрел получившийся рисунок. Да, не идеал, но для первого раза — практически шедевр. А главное, Володя наконец утолил это непонятно откуда взявшееся желание рисовать. Только он хотел выключить лампу и вернуться в кровать, как из ниоткуда перед ним возникли пачка печенья и стакан молока. Объёмные. Не расплывчатые и неровные, как на рисунке, а вполне себе правильных форм и размеров. Володя тихо вскрикнул и тут же закрыл рот руками. Не хватало ему родителей в такой момент разбудить! Дрожащей рукой Володя коснулся коробки, провёл пальцем и убедился в том, что это — картон. Самый настоящий. Тихо вскрыв пачку, он достал одно печенье и разломал его напополам. Печенье как печенье. «И на вкус тоже ничего,» — подумал Володя, когда отправил одну из половинок себе в рот и запил всё это дело молоком, которое оказалось в самом что ни на есть стеклянном гранёном стакане и также было очень вкусным. Как такое может быть? Наверное, он всё-таки уснул, размышляя о несчастных красках. Теперь ему и снится соответствующий сон. Володе почти удалось убедить себя в нереальности происходящего, но ради эксперимента он всё же взял кисть снова и на свободной части листа нарисовал ещё один чёрный прямоугольник. На этот раз он написал на нём «атлас мира». Перед Володей тут же возникла книга с множеством карт, картинками животных и растений. Володя чуть не запищал от радости, уже почти позабыв о том, что находится во сне. Это же сколько интересных книг он может теперь прочесть, не тратя при этом родительские деньги! Ему сильно захотелось поделиться этой новостью с кем-то, но осознание того, что у него никого нет, опустило его с небес на землю. Да, были мама и папа. Но что, если они отберут у него краски и начнут рисовать свои «взрослые» вещи? Новую машину, дачу?.. Это всё, конечно, полезные вещи, но что, если родители увлекутся, и Володе ничего в итоге не достанется? А краски, между прочим, ему подарили! Он тоже неглупый и не будет их попусту тратить на всякую белиберду! Ещё был дядя Виталик с дачи, но виделись они только летом, а до него ещё столько ждать… Да и будет ли дяде Виталику интересно слушать о каких-то там красках? Пока Володя грустно смотрел на карту Южной Америки и грыз печенье, за спиной что-то тихонько зашуршало. Володя тут же обернулся и увидел грузного старика в красном. Почему-то он даже не вздрогнул, будто знал, что рано или поздно хозяин красок объявится. — Здравствуй, Володя. Не испугался? — зашептал старик, и его густые усы зашевелились. — Нет, не очень. Мне это снится? — Снится? С чего бы это? — С того, что волшебства не существует, — отрезал Володя. — Разве? — Н-ну… да, — глядя на старика, Володя начал сомневаться и в том, что видел сон, и в том, что волшебство — это придумка невежд. — Уф-ф, теперь понятно, почему ты целую неделю терпел… Я уже успел скататься на Северный полюс и вернуться обратно. — Дело не в волшебстве. Мне сложно представить, что именно я хочу нарисовать, — пояснил Володя. — Я и не умею. Я не художник. — Но сейчас-то ты представил? — Я захотел печенье и нарисовал его. Получилось не очень красиво… Но печенье вкусное. — Конечный результат не самое важное. Со временем набьёшь руку. Главное — то, что ты вложил в своё творение в процессе работы. То, о чём ты думал, и сколько усилий потратил — всё это имеет свой вес, — старик присел на край Володиной кровати. — Похоже на то, как человек создаёт всякое, да? А ты говоришь, что волшебства не существует… С этим Володя не мог не согласиться. — Почему краски достались именно мне? — полюбопытствовал он. — В сказке их получал самый добрый ребёнок, но разве я такой? — Хо-хо, — старик тихо рассмеялся. — Краски в сказке и действовали по-другому. Иначе бы сейчас ты довольствовался чёрной непонятной массой, уж прости. Не хочу умалять твой талант художника… — Я всё понимаю, — Володя кивнул. — Но всё же почему я? — Почему ты? — старик задумался. — Случайность. Я пролетал мимо, а тут ты, понимаешь, сидишь одинокий, смотришь в окно грустными глазами. Дай, думаю, добавлю в жизнь этого хмурого Володи немного красок. Хе-хе. — Разве так можно? Вдруг я плохой ребёнок? — У меня всё под контролем, — заверил его старик. — Ты что же, хочешь кому-то сделать гадость? — Нет, — Володя замотал головой. — Честно говоря, я и сам не знаю, чего бы мне хотелось такого стоящего. Не могу же я потратить все краски на одни лишь печенья и книги… — А на что можешь? Володя призадумался, и на него вновь накатила волна тоски, ведь попросить совета ему было не у кого. Может ли он нарисовать друга, с которым ему будет легко, уютно и весело? С которым он сможет советоваться в таких вот ситуациях? — Если постараешься, то сможешь, — одобрительно кивнул старик, поднимаясь с кровати. То ли он мог читать мысли, то ли Володя случайно всё сказал вслух. — П-правда?.. — Всё в твоих руках. Ты — человек, ты — творец. Краски — лишь ещё один твой инструмент, которым ты волен воспользоваться как угодно и создать нечто новое. Но, творя другого человека, помни, что он не твоя собачка на привязи, не игрушка и не собственность. Он — такой же человек, как ты. И если он захочет уйти и жить своей жизнью, ты будешь обязан его отпустить. Ты это понимаешь? — речь старика вдруг сделалась строгой и назидательной. Володя кивнул. Был ли он готов взять на себя такую огромную ответственность? Да. Он крепче, чем кажется. У него всё получится. — Хорошо, хорошо, — старик одобрительно похлопал Володю по плечу. — Тогда счастливого Рождества, малыш, — и испарился. * * * Когда время близилось к двум часам ночи, Володя закончил рисовать человечка на новом листе бумаги. Он внимал советам старика и прикладывал максимальное количество усилий. У улыбающегося человечка были карие глаза, тёмные, слегка вьющиеся волосы. Одет он был в красную футболку и тёмно-синие штаны, а обут в кроссовки. С деталями у Володи пока ещё были проблемы, но в голове он вполне ясно представлял себе этого мальчика. Только он макнул кисть в краску, чтобы придумать имя и на всякий случай написать какие-то базовые качества, как что-то с шумом приземлилось на его кровать. Володя вскочил со стула и увидел, как в его одеяле запуталось нечто. — Помогите! — заверещало нечто, и Володя ринулся на помощь, шикая. — Не ори, у меня родители спят!.. — Простите, — нечто наконец вынырнуло, и Володя с облегчением понял, что нечто — это его новый друг. Такой, каким Володя себе его и представлял. — Тебя как зовут? — поинтересовался Володя. — Меня? Не знаю, — мальчик явно пребывал в замешательстве. — У меня нет имени, — и то верно, ведь Володя не успел его придумать! — Ну тогда… будешь Виталик, — Володя вспомнил о соседе с дачи, разговоров с которым ему так не хватало холодными зимними вечерами. — Хорошее имя, — Виталик заулыбался. — А что ты делаешь? — он с интересом взглянул на Володин стол. — Рисую. — Что рисуешь? — Тебя, — не стал юлить Володя. — Ого, это очень интересно! Дай посмотреть, — Виталик подпрыгнул, словно каучуковый мячик. Уже через секунду он разглядывал Володины каракули. — М-м-м, похоже, — он покрутил в руках рисунок. — А если так повернуть, то вообще вылитый я… Да у тебя талант! — Спасибо, — засмущался Володя. — Ты… Не хочешь печенья с молоком? — О, я ждал, пока ты предложишь, — глаза Виталика засияли. — Хочу! Я страшно голоден! — Тогда подожди, — и Володя быстро нарисовал ещё один стакан молока для Виталика. — Здорово! Круто! Класс! — радости Виталика не было предела. — Вкуснятина! А это что? Атлас? Обожаю карты! Ещё и с кучей других картинок! Можно посмотреть? Давай вместе посмотрим! Виталик тараторил без умолку, но Володе в нём это даже нравилось. Другие дети шумели, и Володе хотелось убежать от них, лишь бы не слушать их пустые разговоры и истошные вопли. Вероятно, дело было в том, что Виталик болтал о том, что Володе было интересно, и Володя уже приготовился рассказать ему вообще всё, что он узнал за десять лет жизни, но его вдруг начало клонить в сон. — Виталь, — сонным голосом пробубнил он, прерывая тираду о картах. — Давай лучше утром посмотрим, а сейчас спать ляжем? Ночь всё-таки. Вдруг родители проснутся… Виталик посмотрел в окно и кивнул: — Ага… Ночь. Давай. Заснул Виталик сразу же несмотря на то, что только что был бодр и весел. Володя смотрел на его маленькую спину и впервые проваливался в дремоту с мыслью о том, что он с нетерпением ждёт завтрашний день. * * * Шли дни, и Виталик действительно стал Володе самым близким человеком. Володя научил его считать и писать прописью, показал все энциклопедии, что у него были, прочёл уйму других книг, включил каждую папину пластинку, пока тот был на работе. Виталик же внимал своему другу-создателю и легко всему учился. Интерес ко всему неизведанному сильно сблизил их. Они проводили в компании друг друга почти всё время и никогда друг другу не надоедали, разговаривая обо всём, что приходило им в голову. Володя надеялся на то, что они стали полноценными друзьями. Ему не хотелось верить в то, что Виталик ещё никуда не убежал только потому, что считал себя Володиным питомцем или ещё кем. Тем не менее в любой бочке мёда не обойтись без ложки дёгтя, и в Володином случае таких ложек было три. Во-первых, он не знал, как рассказать родителям о том, что у него из ниоткуда возник друг, как и том, что у него есть волшебные краски. Виталика приходилось прятать то в шкаф, то под кровать, если папа или мама резко вспоминали о существовании Володи после работы и заходили спросить о делах в школе и о том, съел ли он обед, который они ему оставили. Володя не хотел врать родителям, но и сказать правду не мог: они бы всё равно не поверили и начали бы искать родителей заблудшего Виталика, как и полагалось в таких ситуациях. Но у Виталика же не было родителей… Его родителем был Володя. Эта моральная дилемма сжирала Володю и, кажется, не одного его. Это было во-вторых. Чем больше Виталик узнавал об окружающем мире, тем задумчивей он становился. Володя часто мог застать его наблюдающим за детьми на площадке и при этом томно вздыхающим. Виталик смотрел телевизор, рассматривал учебники, жадно впитывая информацию, и постоянно о чём-то размышлял. Володе было до жути интересно узнать предмет этих раздумий, но если обычно неумолкающий Виталик не хотел ему рассказывать, то на то были свои причины? У каждого человека должно быть что-то своё, сокровенное, которым не обязательно делиться с окружающими. А Виталик всё-таки был человеком. Наверное. Таковой и была третья ложка дёгтя. С каждым днём характер Виталика проявлялся всё отчётливей. Володя столкнулся с неизбежным: нельзя сотворить удобного тебе человека, каким бы ты его себе ни вообразил. Когда человек встречается с другими подобными себе, начинает познавать мир, впервые проходит через препятствия, он начинает меняться, хочет он того или нет. Безусловно, с Виталиком Володе никогда не было скучно, да и увлечения у них были схожи, но они всё равно были очень разные, и эта пропасть между ними только увеличивалась. Володя чувствовал это. И страшно этого боялся. Он где-то вычитал, что противоположности притягивались, и искренне надеялся на то, что это их с Виталиком случай. Однако он также понимал, что они ещё дети и им через многое предстоит пройти, прежде чем можно будет с уверенностью заявить о том, что они и есть те самые противоположности, которые всё-таки притянулись. Иногда они спускались во двор, и Виталик мгновенно находил общий язык с другими детьми, увлекался игрой и мог даже позабыть о присутствии Володи, который прятал заплаканное лицо за большой книгой с картинками и стоически терпел мороз на протяжении двух часов. Володя даже не помнил, что умел плакать. В последний раз он ревел тогда, когда учился кататься на велосипеде и сильно расшиб руки и колени. С тех пор прошло несколько лет, и ни единой слезинки не прокатилось по Володиной щеке. И вот, пожалуйста. Володя не забывал строгий наказ старика и одёргивал себя каждый раз, когда ему хотелось взять Виталика за руку, выдернуть из цепких лап этих глупых детишек и запереть в своей комнате. Так нельзя. Но как унять это ужасное чувство, разрастающееся в груди всё сильней, если тебе каких-то десять лет? А как доходчиво объяснить всё Виталику, чтобы он при этом не обиделся и не посчитал Володю плохим? Когда отчаяние всё же захватывало Володю в свои тиски, разъедая грудную клетку, он начинал жалеть о том, что вообще взял в руки краски, что решился нарисовать Виталика, нарушив порядок вещей, который ему, в целом, нравился. Нельзя так думать. Нельзя. Нельзя. — Вов, — обычно Виталика и оркестром не разбудишь, но именно в один из таких моментов он, как назло, проснулся от тихого Володиного поскуливания в подушку, — что случилось? У тебя что-то болит? Ночь была темна, а мир — отчаянно пуст. Серые облака плыли по небу грязно-фиолетового цвета. Володя был даже рад, что Виталик в такой темноте не мог заметить его уродливого красного лица. — Нет, Виталь, ничего не болит… спи, пожалуйста, — прошептал он, всхлипывая. — Почему ты вечно упрямишься? — Виталик придвинулся к Володе и обнял его своими маленькими ручками. — Я слышал, что объятия помогают. Тебе лучше? — Угу. — Это из-за того, что я снова играл во дворе без тебя? — Нет. — Врёшь. — Нет, правда. Я просто... — Володя запнулся. — Это сложно объяснить. У меня не получается. — Я плохой друг? — в голосе Виталика отчётливо слышалась горечь. — Нет-нет-нет! — горячо зашептал Володя. — Ты прекрасный друг! И человек тоже… Я завидую тебе. Мне никогда таким не стать. — Лучше бы меня не было, да? Об этом ты думаешь? Я знаю. — Что?! — опешил Володя. — Ничего ты не знаешь! Молчи! — Да, ты прав. Не знаю, — и Виталик замолк, разорвав объятия и повернувшись на другой бок. Володю обдало холодом. Он тут же понял, что ляпнул глупость, и стыд тяжёлым грузом свалился на его хрупкие плечи. — Прости, я не это… — Ты всё правильно сказал. Я и сам об этом думаю, — Виталик вздохнул. — Я рад, очень рад, что ты у меня есть! Я люблю тебя, очень-очень! — Володя навалился на него со спины. — У меня ближе тебя никого нет, поэтому… поэтому мне так тяжело тебя отпустить. Я пытаюсь, но я так ничтожен. — Сейчас мне кажется, что со мной одновременно разговаривают Володя-детсадовец и Володя-дед, — доверительным тоном сказал Виталик, и Володя засмеялся сквозь слёзы. — Я просто хочу, чтобы ты остался со мной навсегда. Чтобы мы даже спустя много лет смотрели фильмы, читали книжки… — Мне кажется, это невозможно. — Я выдумал тебя из головы, а ты ожил. Нет ничего невозможного. Виталик помолчал с минуту, а потом ответил: — Да. Неприятность эту мы переживём… * * * На следующее утро Виталик пропал. Его не было нигде в квартире, и Володя чуть в школу не опоздал из-за того, что метался по всем комнатам и искал. Родители попытались ему помочь, но как можно найти то, о существовании чего ты не знаешь? Володя чуть снова не заплакал от безысходности, выбежал из дома, едва не забыв портфель, осмотрел весь двор и его окрестности по дороге в школу. Виталика нигде не было. Не появился он и днём, и под вечер. Володя места себе не находил. Книги не помогали успокоиться, только сильнее раздражали. Всё вокруг напоминало о Виталике, даже вмятина на второй подушке. Неужели Володя настолько отвратителен, что его бросил «идеальный друг», которого он сам и создал? Почему всё так? Где искать ответ? У Володи снова никого не было. Только на следующий день он заметил крохотную записку на столе. «Я хочу повидать мир. Я вернусь, когда стану умнее. Когда стану настоящим человеком. Когда ты сможешь мной гордиться. Вернусь, обещаю». Володя сжал в руках клочок бумаги и бессильно упал на стул, закрыл лицо руками. Десятилетний мальчик! Один! Повидать мир! Как он себе это вообще представлял? Володя сквозь пальцы оглядел стол и тут же заметил неладное. Он переворошил все учебники и тетради, все листы с каракулями и прочий хлам, который лежал на столе. И кое-что понял. Красок не было. * * * — Где народ? — Володя шёл по тёмному коридору университетского общежития и с неудовольствием оглядывал обшарпанные стены и отваливающиеся плинтуса. И здесь пройдёт приличная часть следующих четырёх лет его жизни… Даже если он не собирается здесь жить, то в любом случае будет часто захаживать к знакомым с потока, чтобы побренчать на гитаре и выпить вина в хорошей компании. Студенчество одновременно привлекало и отталкивало Володю. Перемены он переживал очень тяжело, а тут менялась вся его жизнь: от распорядка дня до возложенных обязанностей. Это страшно утомляло. С другой стороны, человек, сидящий на месте, обречён на несчастливое, бессмысленное существование. Подобного Володе не хотелось, поэтому он последние месяцы только и делал, что переступал через себя: на церемонии вручения аттестатов, на выпускном, на вступительных экзаменах. И даже сейчас — в общежитии, насквозь пропахшем старостью. Он ведь мог остаться дома, как сделало большинство ребят, но нет. Ему нужно было привыкать к студенческим будням. — Не все такие добропорядочные, — усмехнулся его однокашник, шагающий чуть позади. — Кто вообще захочет последний день лета проводить… здесь? — он скривился. — Хорошо, если хоть человек десять придёт. — И то верно, — Володя хмыкнул и с облегчением выдохнул, когда они наконец добрались до светлого холла. Облегчению не суждено было длиться долго, потому что в следующую же секунду в поле зрения Володи попала фигура, скромно примостившаяся на подоконнике и так же скромно курящая в окно. Володя не собирался никого поучать, и ему было бы плевать с высокой колокольни на то, что кто-то там сидит и курит в общежитии, если бы в фигуре он не узнал Виталика. Своего «идеального друга». Прошло восемь лет, а тот совсем не изменился. Возмужал только, в росте прибавил, а в остальном это был тот же самый мальчишка, каким Володя его и запомнил. У Володи в горле пересохло, а сердце предательски забилось чаще. Он едва ли мог устоять на ногах. — Ты чего? — спросил его однокашник. — Подумаешь, курит… Нехорошо, конечно, но не припоминаю, чтоб ты сам был сторонником правопорядка, — и прыснул со смеху. — Да не в этом дело, — шикнул Володя, не желая привлекать внимание Виталика раньше времени. — А-а, тогда знакомый твой, что ли? — Да. Типа того, — Володя не горел желанием рассказывать о всей этой истории с красками одному из своих школьных знакомых, с которым им повезло поступить в один и тот же университет на одно и то же направление. Если бы в жизни Володи не появилась музыка, которая по чистой случайности сблизила его с ребятами из класса и параллели, то он бы так и остался вечно одиноким и скорбящим по нарисованному мальчику. В старших классах Володя даже начал верить в то, что его детское воображение просто слишком сильно разыгралось на почве отчуждения от всех и вся. Но на подоконнике сидел он. Виталик. И если Володин однокашник его тоже видел, то это уже была не игра воображения, а самая настоящая реальность. Виталик выкинул бычок в окно и грациозно спрыгнул с подоконника. Стряхнув со штанов пыль, он всё же поднял голову и посмотрел в Володину сторону. Так глупо Володя себя ещё никогда не чувствовал. И ведь Виталик тоже его узнал. Сразу. Прошли годы, а эмоции всё так же ярко читались на его лице. Они бы продолжили стоять и пялиться друг на друга, но Володину однокашнику эта «гоголевская сцена» быстро надоела. — Вы как герои мелодрамы, — хихикнул он, пихая Володю в бок и исчезая в направлении туалетов. — Не буду мешать. — Придурок, — процедил Володя. — Твой друг? — Виталик чуть наклонил голову и скрестил руки на груди. — Можно и так сказать. — Тоже нарисованный? То-то я смотрю, нос у него кривой. Вот мне ты челюсть кривую нарисовал. И на кого я теперь похож? Может, перерисуешь, а? — Виталик, — оборвал поток нервного сарказма Володя. — Что? — Нормальная у тебя челюсть, не выдумывай. Я над ней хорошо постарался. Да и краски ты забрал. Забыл, что ли? Виталик цыкнул, а потом нахмурился и серьёзным тоном произнёс: — Я их не брал. На кой они мне? — Они пропали сразу же после того, как ты… мир повидать захотел. — И всё же я ничего не брал. Я не настолько бессовестный, чтобы чужое без спроса трогать. — Ладно-ладно, хорошо, — Володя прикусил губу. Спустя столько лет в этом всё равно уже не было никакого смысла. — Как твои успехи? — Ты хочешь поговорить об этом здесь и сейчас? — А где и когда я смогу ещё тебя увидеть? — Где и когда захочешь, — Виталик улыбнулся. — Но не посреди задрипанного общежития же. — Я боюсь, что ты снова исчезнешь, будто тебя и не было вовсе. А я продолжу жить с мыслями о том, что в десять лет у меня были галлюцинации. — Куда я теперь исчезну? По крайней мере, следующие четыре года мы вместе учимся. — Да… да… твоя правда, — Володя улыбнулся в ответ и понял, что не может стереть это дурацкое выражение лица. На него, как гром среди ясного неба, снизошло озарение: Виталик вновь сделал его счастливым одним лишь своим появлением. Только теперь им не нужно было прятаться от родителей и думать о том, как бы Виталика не забрали органы опеки. Кроме того, Володя наконец увидел в Виталике человека. Не рисунок, не плод своей же фантазии, а отдельную личность. Сколько бы раз он ни пытался в десять лет себя заверить в том, что Виталик — это такой же мальчишка со двора, полностью принять это тогда было непросто. Володя всё ещё ощущал нерушимую связь, что протянулась между ними красной нитью, но теперь она стала больше похожа на связь двух равноправных людей, а не создателя и его творения. — Всё ещё разглядываете друг друга? — Володин однокашник вернулся. — Там в конце коридора ещё несколько человек стоит. Пойдём? Володя и Виталик синхронно кивнули. Когда Володя двинулся в сторону коридора, Виталик ухватился за его руку и крепко сжал её. Володя удивлённо вскинул брови, но, поймав взгляд слегка смутившегося Виталика, сжал его руку в ответ и отвёл их намертво сцепленные руки назад, пряча за спиной. Их сказка только начиналась. * * * — Почему ты так и не вернулся? Голос Володи, по всей видимости, вывел Виталика из прострации, потому что тот прекратил натирать и без того уже чистый бокал и вопросительно посмотрел на Володю: — А? Ну, если честно… — он поставил бокал на стол и почесал затылок. — Я забыл, где ты живёшь. Не то чтобы я вообще знал… — Ты серьёзно сейчас? — Володя чуть было не свалился с табуретки, на которой стоял вот уже минут пять и вешал звезду на ёлку. — И это причина? — А что не так? Москва не уменьшается с годами, знаешь ли. — Это же так глупо! — Знаю, — не стал спорить Виталик. — Да что ты знаешь? — возмутился Володя. — Что? Ну, например, то, что ты криво звезду нацепил, — Виталик усмехнулся, а Володя недовольно забурчал, поправляя пресловутую ёлочную игрушку. Это был их первый Новый год вместе. Университет действительно подарил им возможность видеться почти каждый день, но они рвались друг к другу и вне стен коридоров. Поначалу Володя опасался, что это лишь его собственное желание, а Виталику с его миллиардом друзей и знакомых никуда не упёрся человек, который его придумал. Ещё и с прескверным характером. И всё же вскоре ответное стремление Виталика быть вместе стало очевидным, и их взаимоотношения вернулись почти в прежнее русло. Почти — потому что им было уже не десять лет. Они выросли, и их увлечения, мировоззрения сильно изменились за последние годы. Но даже это не помешало им вновь стать друг другу самыми близкими людьми. Когда-то их связала страсть к познанию, к мечте стать лучшей версией себя. Теперь, помимо этого, была ещё и музыка, которой они оба по стечению обстоятельств горели так сильно, что даже окружающие проникались их безумной идеей творить. Одним словом, даже спустя столько времени и несмотря на все препятствия они с Виталиком идеально подходили друг другу, наслаждаясь этим. Оттого сильнее Володю волновал вопрос о том, почему же тогда Виталик не вернулся раньше. Поднимать столь неудобную тему казалось грубым даже прямолинейному Володе. Но, что ж, он не выдержал. И теперь всё встало на свои места. С души упал ещё один камень. — Ненавижу Новый год, — вздохнул Володя, слезая с табуретки. — Много шума из ничего. — Но ты же почему-то решил его отметить? — Да, потому что с Новым годом у меня ассоциируешься ты. Это делает его не таким ужасным. — Вот почему ты такой честный? — Виталик смутился и удалился на кухню проверить мясо. До боя курантов оставалось ещё несколько часов, а за окном уже что-то громыхнуло, потом ещё раз. Следом за грохотом раздался тихий смех. «Салюты, что ли, уже пускают?» — подумал Володя, исподлобья взглянув в окно. Мелькнувший среди падающих снежных хлопьев красный силуэт он не заметил. * * * Утром первого января Володя проснулся ровно в десять — как и всегда в выходные дни. Виталик ещё наверняка спал, и Володя тихо протиснулся на кухню, чтобы позавтракать остатками еды, которую Виталик так заботливо вчера приготовил. Подарками они обменялись ещё вчера, а потому Володю не могла не привлечь яркая упаковка под ёлкой. Та самая. Володя мгновенно распознал её. Даже разводы остались, потому что аккуратностью в рисовании Володя не отличался, хоть и старался. Сзади раздалось шлёпанье босых ног по паркету и тихое бормотание. — Смотри, — Володя кивнул в сторону ёлки. — М-м? — ещё сонный Виталик тёр глаза, но, кажется, мгновенно проснулся, стоило ему увидеть упаковку красок. — Это… как? — Я не знаю. Новогоднее чудо? — Ну ежели так, то нарисуешь мне расчудесную гитару? — А дворец тебе не нарисовать? И королевство в придачу? Как ни странно, теперь Володю мало привлекали краски. Не было того жгучего желания взять в руки кисть, как это было восемь лет назад. Да, он мог изобразить с помощью них что угодно, но зачем? Когда-то он уже нарисовал свою лучшую картину, которая теперь металась по квартире в поисках кистей и бумаги, не переставая спотыкаться обо всё подряд и материться. Эта картина уже не была просто чьей-то вещью, набором цветов и линий. Она сама стала творцом. Насколько же сильным может быть желание… Виталик был соткан из неиссякаемой энергии, неимоверной силы духа. Володя с восхищением наблюдал за ним всякий раз, когда он с горящими глазами принимался за интересную ему работу. Володя думал, что ему воистину посчастливилось иметь такого талантливого друга. Заключалось ли дело в том, что Виталик, по сути, и был волшебными красками? Всё, к чему прикасалась его рука, будто оживало. Виталик отдавал всего себя тому, что так любил, чем дорожил больше всего на свете. Так было и с самим Володей. Большую часть жизни он провёл, словно в тумане. Его верными спутниками оставались книги, а затем к ним добавились гитары и редкие знакомые. И только один человек смог развеять эту серость, осветил собой всё вокруг. Дважды. Идеальный друг. Идеальный во всём. Ученик, который превзошёл учителя. Много ли ума надо, чтобы нарисовать человека, который сможет стать им только спустя многие годы — и всё это только благодаря своему же упорству? И сколько времени, сил и мастерства требуется для того, чтобы нарисовать другому человеку целый мир? Володя взял в руки коробочку с волшебными красками и, ни о чём не жалея, убрал её в шкаф до лучших времён. Волшебства, взбалмошного и шумливого, ему и без них хватало в жизни.