почти нежно

Гаррье Дюбуа действительно иногда замечал, что лейтенант смотрит на него почти нежно. Почти — потому что он предпочитал списывать этот свой вывод на некоторую погрешность, которую иногда выдавал голос в его голове, лихорадочно считывающий эмоции людей вокруг него. Ну правда же, лейтенанту Кицураги совсем не характерна нежность, он строгий, подтянутый, крутой, а крутые парни не нежничают, они сохраняют достоинство. И да, по этому утверждению “крутые парни сохраняют достоинство” сам Гарри был очень далёк от крутости. Было ли у него вообще когда-нибудь достоинство — вопрос спорный, вероятно, про это что-то знал бы Викмар, но ему абсолютно до пизды все эти измышления Гарри о самом себе, так что вряд ли его стоит спрашивать. Так вот, Ким крутой парень и он не нежничает, а эмпатия Гарри ошибается. Эта мысль заняла где-то около часа. Вообще у него часто обитали в голове мысли про Кима — это было приятным отвлечением от прочих размышлений, чаще всего нудных, тяжёлых, утомительных, а также приходящих к поражающим своей язвительностью выводам. Малоприятно, короче. А про Кима думать было легко и интересно — наблюдать за ним, запоминать мелочи вроде “какой кофе он пьёт”, размышлять над тем, что у него было в жизни и что его сформировало. Однако эмпатия у Гаррье Дюбуа ошибалась редко. Редко, но метко, как было с Катаржиной, но всё же редко. Лейтенант Ким Кицураги был бы глуп, если бы отрицал, что правда чувствует некоторую нежность по отношению к вышепоставленному офицеру, но и старался на том не зацикливаться — у него нет лишних восьми часов, чтобы размышлять обо всяком, как в подростковые годы. К Гаррье Дюбуа сложно было не испытывать никаких эмоций, что-то всё равно было. Возмущение ли, отвращение ли, усталость или обида, или сочувствие с жалостью, теплота или та самая нежность. Кицураги всё же склонялся к последним. Да, иногда всё, что он чувствовал по отношению к лейтенанту Дюбуа была невероятная жгучая ярость, в частности, когда последний опускался к своим саморазрушительным наклонностям, брал чужие пистолеты и засовывал их в рот, чтобы шутить про то, как ему надо пораскинуть мозгами, чтобы понять это дело, от таких выходок у Кима тряслись руки, что он очень старательно скрывал, держа их за спиной вцепившимися одна в другую. “У лейтенанта Дюбуа очень нетрадиционные методы расследования”. (Да, здесь могла бы быть шутка с пикантным намёком, но её здесь не будет, он эту мысль решительно отмёл.) Лейтенант Дюбуа постоянно отвлекается на какие-то совершенно неважные мелочи, которые происходят вокруг него, клянчит деньги у подростков, уговаривает бедного старика отдать ему бутерброд, разукрашивает своё лицо золой и несёт апокалиптический бред, которому можно только кивать, он портит государственное имущество и жалеет о том, что у него нет чуть больше времени, чтобы похоронить свою машину с почестями и порасследовать Проклятую торговую зону. Жалеет искренне, чуть ли не плачет о какой-то вот такой, если смотреть прагматично, глупости. Поэтому Ким не смотрит прагматично. Он человек и как бы старательно ни изображал из себя винтик государственного механизма, человеческое ему далеко не чуждо. Он действительно проникается не только обязательным доверием лейтенанту Дюбуа, что необходимо при партнерстве в расследовании преступлений, но и душевной теплотой и практически нежностью. Почему он избегал называть это просто нежностью? Такая эмоция по отношению к вышестоящему офицеру недопустима. Недопустима, думает он, когда после того, как они не виделись пару дней и Гаррье чуть не переломил его пополам своим подобием объятий (откуда у него только силы взялись). Да, недопустима, повторяет он отрешенно, когда вытаскивает Гарри из битком забитого бара, куда он пошёл с коллегами, чуть не сорвал свои полгода трезвости, почти упал в обморок и плакал, бормоча, что якобы нарушил обещание Киму. Обещания он не давал, однако Ким мог предположить, что Гарри дал его в своей голове. Ой да пошло оно нахуй, думает он, пытаясь успокоить своего вышестоящего офицера, крепко его обняв и изо всех душевных сил прижимаясь губами к макушке, стоя в каком-то обоссанном переулке в опасной близости от полуотвалившейся водосточной трубы. Если бы Ким мог слышать мысли, то для него сотрудничество с тобой было бы сущим кошмаром, угодливо подсказал один из голосов. Нет, нет, не об этом. Если бы сейчас Ким мог слышать мысли, то его самого бы дернуло от того, как громко в голове Гарри заговорила Электрохимия. — ЭТО ТОТ МОМЕНТ, КОТОРОГО ТЫ ТАК ЖДАЛ! Подними голову, дурень, смотри, хоть один человек готов снизойти до тебя и подарить тебе сиюминутное ощущение подъема! Ты знаешь, что ты его хочешь, ты знаешь, что он настолько крут, что имеет полное право на тебя наступить и делать все, что ему пожелается! Ну же! Нет, нет, нет, глупости, он больше не доверяет никакой опрометчивости, тем более от этого голоса. Его не держат ноги, несмотря на трезвость (не считая пассивного курения), его кое-как придерживают в вертикальном состоянии, он уткнулся лицом куда-то в воротник и молния впивается ему чуть ли не в глаз, и его держит тот человек, к которому он несколько неравнодушен (точный кубометраж этого “несколько” не установлен), но это не значит, что он будет лезть к кому-то своим слюнявым ртом. — Гарри, вам пора домой. Я подвезу. Ему оставалось лишь попытаться собрать ноги в кучку и неровным шагом, поддерживаемый за плечи, добраться до Купри Кинема. — Ким, а тебе не надоело? — Что именно? — Ну, вот так за мной таскаться. Вытаскивать из говна всякого. Терпеть мои приходы. Лейтенант замолчал, продолжая смотреть на дорогу. В линзах очков мелькали полоски света от фонарей и чужих фар, лицо выражало полное спокойствие и сосредоточенность, руки лежали на руле, изредка скользя на коробку передач. Когда Гарри надоела тишина, он ткнул в руку в перчатке, лежащую на вариаторе, вызвав лишь выразительно поднявшуюся бровь, но ни взгляда в его сторону. И лишь еще спустя паузу прозвучало: — Пока нет, не надоело. Перевод с полицейского: пока он видит в тебе надежду на исправление, пока видит твои усилия, он тебя бросать не собирается. Будет следовать за тобой, помогать убираться в твоей квартире, изредка приносить еду на патруль и прочее, и прочее. Потому что верит, что в тебе есть что-то хорошее и это хорошее ценно. Не потеряй это, дурень. — Ага, — пожевал губами Гарри, скорее для себя, чем в знак согласия. За окном мотокареты мелькали дома и только в редких из них светились окна желтыми дешевыми лампами. — А включи радио. Sad FM, — Гарри поспешил уточнить, сейчас не было никакого настроения поддевать Кима за его… нехарактерные музыкальные предпочтения. Сопротивления не было — вскоре в мотокарете зазвучал тихий голос, напевающий что-то тоскливое будто под шум волн. — А ты никогда не думал стать чем-то… неодушевлённым? Типа, домом или электростанцией. Просто существовать. Гудеть там. Дверьми хлопать. Просто быть без осознания себя, да? Пизда. — Нет, не то чтобы. Меня устраивает моя жизнь. Ну, почти. А вы, я так понимаю, об этом часто думаете. — Да так, — он пожал плечами, отводя взгляд тоже на дорогу. Он почти засыпает, уперевшись лбом в бардачок, что по прибытии еще удивляется, насколько ровно Ким ведет мотокарету, что его ни разу не тряхнуло и он не ударился. — Спокойной ночи, лейтенант Дюбуа. Гарри что-то мычит в ответ, вперившись взглядом перед собой и раздумывая. Его не торопят. Стоит ли ему спрашивать? Или может ему вообще всё показалось? Наверное, показалось. Ладно, тогда мы не будем спрашивать… — Ким, а где ты научился таким приёмам, чтобы людей успокаивать? Ну, рядом с баром. Мы не будем спрашивать, решил он и спросил. Спасибо, что хоть извернулся с формулировкой. Киму вопрос не очень нравится, кажется, он надеялся, что ты будешь достаточно деликатен и про это не спросишь. Глупая надежда, где в Гарри хотя бы чайная ложка деликатности? Нет её. — При работе со свидетелями и не такому научишься. — А их ты тоже целуешь в макушку? Гарри, честное слово, завали ебало, это было лишнее. Но узнать уж очень чешется. Лейтенант Кицураги бесстрастно переводит на него взгляд, слегка наклоняя голову. — Возможно. — Не верю. Он почти слышит, как Ким устало вздыхает, однако, не показывая виду. Детектив с великолепной способностью читать людей — это, безусловно, прекрасно, но. — Ладно, нет. Это было поспешное необдуманное действие, которое, уверяю, не повторится. Мессир, поразите его одной фразой. — Можешь повторять, если что, работает как часы. Спокойной ночи. Закрыл за собой дверцу и вышел со сцены, великолепно. Для пущей драматичности можно еще не оборачиваться. Но он всё же обернулся — хотя бы надо взглянуть на реакцию Кима. Тот сидел за рулём, провожая его взглядом и вопросительно задрав брови.