Мануал совместной жизни

«Мануал совместной жизни», – напечатала Сережа на пустом воровском листе и задумался. В воображении все было куда проще, чем в реальности. Он воровато оглянулся на спящего Баранова, чтобы убедиться, что стук клавиш от ноутбука, принесенного прямо в постель, ему не мешает. И что Баранов вообще спит, а не притворяется,осторожно, из-под прикрытых век наблюдая за Сережей. Он мог. Сереже казалось, что Баранов всегда за ним наблюдает: даже когда спит или смотрит в другую сторону. Даже когда они еще не были вместе, тяжелый, настороженный взгляд всегда упирался Сереже в затылок. И он до того привык к этому щекочущему ощущению, что почти перестал его замечать. Баранов как будто этого и хотел – быть незаметно, но неотвратимо нависающей над Сережей тенью. Следовать за ним повсюду, если не физически, то хотя бы глазами. Охранять? Сережа не считал, что его нужно охранять. С ним сроду не случалось ничего особенного, кроме разве что тяжелого похмелья после дружеских попоек. Однажды, лежа на чужом диване и наблюдая, как за окном занимается заря, он вдруг понял, что ему недостает этого взгляда. Настороженного, хмурого. Хотелось пить и разгадать секрет Баранова. Пить тогда хотелось сильнее, а после Сережа и вовсе забыл о своем похмельном порыве. Так и не поняв, спит Баранов или только притворяется, Сережа вернулся открытому листу. «Пункт 1». Нужно было забрать ноутбук и сбежать на кухню: покурить, выпить кофе, но тогда никакого сюрприза точно не вышло бы. Как бы бесшумно не вставал Сережа с постели: попить, выйти в уборную, поставить телефон на зарядку, – тут же между лопаток возникала привычная, настойчивая тяжесть, фонящая тревогой. Словно Сережа мог шагнуть за порог спальни и исчезнуть. А самое главное, Сережа никак не мог понять, то ли это он такой неповоротливый и скрипит всем, что попадется под руку и под ноги, когда встает, то ли сон Баранова настолько чуток, что тот просыпается от малейшего движения. Или не всегда спит, когда делает вид, что спит. Сережа вздохнул и снова покосился на Баранова. Никто не мог понять, как они вообще оказались вместе и что, собственно, вместе делают. Сережа сначала тоже не мог – та его похмельная, на секунду скребнувшая в пересохшем горле мысль, должно быть, просочилась в подсознание и накрепко там засела. Разгадать секрет взгляда. И напомнила о себе, когда Сережа был слаб и уязвим – на новогоднем корпоративе. Где все выпили лишнего, и Сережа сам затащил Баранова (который почему-то не пытался Сережу остановить, хотя был скорее трезв, особенно в сравнении с Сережей) в закуток возле лифта. И долго и жадно целовал. Баранов тогда не сопротивлялся, просто стоял. Со спокойствием обреченного. Сережа же, наоборот, почувствовал жадный, нечеловеческий азарт: Баранов, такой нелюдимый, не без оснований считавшийся злым и неприятным, был совершенно растерян. Сережа ощутил как подрагивает его спина, когда попытался обнять. Баранов в тот момент был как загнанный, опасный зверь, который почему-то не кусает, не отпихивает Сережу в сторону, не уходит, выругавшись, хотя едва дышит от напряжения. – Поехали к тебе, – прошептал Сережа и сам себя испугался. Вот сейчас Баранов точно обольет его презрением и скажет какую-нибудь гадость о том, что Сережа много себе позволяет и пьян до неприличия. Но Баранов только коротко кивнул и растерянно посмотрел на Сережу. Как будто предлагая ему идти вперед, чтобы продолжать сверлить взглядом его спину. И Сережа пошел, хотя алкоголь уже начал выветриваться из головы. Но азарт никуда не делся: как далеко можно зайти с этим человеком? Почему он робеет, тяжелый взгляд на доли секунды расходится, как ил в мутной воде, и становится видно то, что скрывалось на дне – страх. Нерешительность. Недоверие. И молчаливое согласие. На все, что произойдет дальше. А дальше произошло и вовсе странное – Баранов снова не сопротивлялся, позволяя стаскивать с себя одежду, повалить лицом в подушку, брать глубоко и жадно. Сережа был взбудоражен неожиданным, ненормальным даже послушанием, но после молчаливой поездки в такси по засыпающему городу ему хотелось движения, хотелось выколотить из Баранова хоть какое-то подобие чувств. И когда тот не выдержал и застонал, глухо и скомкано (звук больше походил на рык), Сережа едва не задохнулся от восторга. Чувство вседозволенности наливалось болезненной тяжестью в паху, гудело в голове, колотилось внутри. Оно было чем-то порочным, неприличным, как будто Сережа пользуется чужой слабостью, и ему это нравится. Хотя нравиться не должно – ни одному нормальному человеку. Но Баранову нравилось тоже, он нетерпеливо подавался бедрами, кусал подушку и как будто нарочно сдерживался, чтобы Сережа дольше оставался в нем. С ним. Это был самый странный секс в Сережиной жизни, странный, тяжелый, душный, как будто он не трахался, а удерживал человека над пропастью. И оттого, что этим человеком оказался Баранов – хмурый, молчаливый, ездивший в офис на похожей на танк Ладе Патриот, – это все было неправильно, мучительно и слишком хорошо. Сереже в один миг, без предупреждений вручили безграничную власть, но не объяснили, что с ней делать. Ему хотелось дождаться, пока Баранов кончит, но тот оттягивал и оттягивал время, пока Сережа, не выдержав, не пропихнул руку под его бедра, чтобы сжать пальцами напряженный член. Чтобы заставить и тут сломаться первым. Баранов послушно приподнялся, снова зарычав сквозь зубы. Похожий на волка, который зачем-то сдается без боя, без кровавой драки. Если не считать дракой его нежелание кончить раньше Сережи. Волк. Только странный. – Серенький, расслабься, – прошептал Сережа раньше, чем успел оценить уместность только что всплывшего из разворошенной мути прозвища. Баранов тут же послушался, точно это была не просьба, а приказ, дернулся в последний раз, и Сережа почувствовал влагу на пальцах. И удовлетворенную улыбку на собственных губах. После, лежа в темноте, он попытался обнять Баранова, и снова его спина дрожала мелкой дрожью, это пугало и завораживало Сережу. Противоестественно, неправильно, и снова сладкое, давящее – вседозволенность. Сережа мог делать все что угодно, ему бы не отказали, не здесь и не этот человек. Но почему… Он осторожно погладил Баранова по коротко стриженным волосам, зажмурился, ожидая возражений. Будто гладил опасного хищника, который мог легко отхватить ласкающую руку и довольно захрустеть костями. Баранов только судорожно вдохнул и подвинулся ближе, подставляясь под непривычную ласку. – Я останусь? – спросил Сережа. – В смысле, на ночь останусь, можно? А то поздно уже. – Ты уверен? – тихо уточнил Баранов: таким тоном, как будто Сережа признавался в убийстве. – Ты не обязан. – Но мне хочется, – твёрдо ответил Сережа, стараясь не анализировать весь спектр обреченности, сквозивший в голове Баранова. – Остаться. И спать тоже. Возражений не последовало. Уснул Сережа на сразу, ему мешал взгляд: тяжелый, горячий. Взгляд, для которого темнота не являлась преградой, скорее помогала скрыть себя. Но Сережа все равно чувствовал, как этот взгляд обнимает его целиком, накрывает собой, закутывает в тяжелый кокон. Они вдруг поменялись местами, и теперь Сережа стал добычей, которую стерегут. Может быть, только этой ночью, но стерегут с готовностью биться насмерть за свои несколько часов. Повинуясь глупому порыву, Сережа прижался к Баранову крепче и обнял, утыкаясь носом ему в шею. Прежде чем уснуть, Сережа подумал, что горячая кожа пахнет лесом, сосновыми иголками и мхом, густой чащей, где скрывается совсем непонятное: то, чего другим видеть не полагалось. А утром он проснулся один. Все произошедшее сперва показалось горячечными наваждением, бредом перебравшего с коньяком человека. Он приподнялся на кровати и огляделся: квартира Баранова напоминала казарму – минимум вещей и идеальный порядок. Никаких фотографий, безделушек, хоть чего-то, свидетельствующего о его увлечениях. Стол, стул, закрытый ноутбук, кровать, на которой лежал Сережа… Его одежда, ночью беспечно сброшенная на пол, была сложена аккуратной стопкой и лежала на другом стуле – у двери. На подоконнике стоял одинокий кактус. Штор на окнах не было. Сережа поежился и встал. Услышал шум там, где предположительно находилась кухня. Баранов был уже одет и жарил яичницу. Сережа мысленно порадовался, что догадался-таки выдернуть из стопки на стуле трусы и футболку: заявляться голым к на все пуговицы застегнутому Баранову было бы верхом неловкости. – Доброе утро, – сказал Сережа и уселся на табуретку. Кухня от комнаты мало чем отличалась. Минимальный набор холостяка: холодильник, плита, микроволновка, холодильник, стол и единственная табуретка, которую занял Сережа. Он задумался – есть ли у Баранова вторая тарелка, или здесь все в единственном числе? Оказалось, тарелки нет. Ни одной. На столе возникла шипящая сковородка и две вилки, а еще соль в поллитровой банке. Солонка вполне подходила своему хозяину. Сережа не выдержал и улыбнулся. – Ты ведь ешь яичницу? – на всякий случай осведомился Баранов, и в его голосе засквозила давешняя неуверенность. У Сережи внутри сладко заныло. – Ем, мне кажется, сейчас я ем все что угодно. Давай я хоть чаю сделаю и стул из комнаты принесу. – Сережа привык быть тем самым деятельным человеком, который с утра устраивает быт, варит кофе и вообще находит себе применение, но Баранов только буркнул «Сиди, я сам». И действительно все сделал сам: даже Сережины сигареты принес и осторожно положил перед ним пачку. Сережа растерялся. Он никогда не оказывался в роли того, о ком заботятся. У него был младший брат, и друзей он себе всегда выбирал слишком проблемных, вернее, слишком деятельных, как будто чтобы скрыть собственную лень, вынужденный все время разбираться с их делами и горестями. А сейчас, на фоне пристально глядящего на него Баранова, он сам чувствовал себя слишком судорожным и порывистым. – У тебя тарелки-то есть? – спросил, чтобы не молчать. – Не успел купить, – чуть виновато пробормотал Баранов и снова смерил Сережу внимательным, пробирающим до мурашек взглядом. – Ладно, будем как в студенчестве. – Сережа с деланной беспечностью подхватил со сковородки кусок яичницы, и Баранов расслабился: настолько, насколько это возможно, если ты все время ждешь подвоха. А Баранов явно ждал. – Давай в следующий раз у меня, – предложил Сережа. Поведение Баранова, его напряжение и ожидание неизбежного, сквозящие в каждом движении, подталкивали Сережу разрушить эти Барановские заданности. – В следующий раз? – Баранов так и не донес вилку до рта. – А когда? Сережа едва не брякнул «Поехали сейчас», но вовремя вспомнил об оставленном дома бардаке, еще более явном рядом с окружающим спартанским порядком. – Вечером? Если ты, конечно, не занят. – Я не занят, – коротко ответил Баранов. Фраза звучала неправильно. Она как будто закончилась раньше, чем должна была. «Я никогда не занят для тебя», – вот как это должно было звучать. Сережа мотнул головой и принялся объяснять Баранову, как доехать. А Баранов смотрел, как шевелятся Сережины губы. И кивал в нужных местах. Но уж очень заученно, словно и так знал, где Сережа живет, и все инструкции воспринимает просто неизбежным злом, которое нужно принять, чтобы себя не выдать. «Волк», – снова метнулось в Сережиной голове. Мысль не казалась тревожной, хотя должна была. Обязана была напугать, как и то, что Баранов знал о нем явно больше, чем хотел показать. Мысль доставляла удовольствие. Сереже было интересно и лестно стать добычей хищника, такой добычей, перед которой робеют и на все согласны, хотя выслеживали и готовились схватить долгие… недели? Месяцы? Сережа точно не помнил, когда именно почувствовал взгляд. «Ты не должен ждать, когда я проголодаюсь, чтобы поесть», – напечатал Сережа и тут же стер. Выходило как-то грубо и жалко. Баранов ведь не был настолько беспомощным. Пока дело не касалось Сережи. В тот вечер, когда Баранов впервые приехал к нему, Сережа и сам растерялся. Ему хотелось не разочаровать Баранова, этот его взгляд. Бог знает, что он напредставлял про Сережу. Может, решил, что он интересный, деятельный или, что еще хуже, – умный. Ни первым, ни вторым, ни третьим он себя не считал, но не говорить же было, что в глубине души он домосед, и если бы не друзья, вряд ли выглядел бы слишком уж компанейским. Если бы друзья, такие как Миша, не тащили его буквально за руку в социальную жизнь. Баранов явился с увесистыми пакетом, и Сережа едва не согнулся до самого пола под тяжестью содержимого, когда попытался перехватить ручки. – Что там? – спросил он, осторожно ставя пакет у стены. Внутри звякнуло. – Ты просил принести что-нибудь выпить, но я не знал, что ты пьешь, поэтому купил всего понемногу, – Баранов неловко комкал в руках шарф, как школьник, сдающий экзамен. И смотрел на Сережу, ожидая хорошей оценки. – Ты ненормальный, там даже абсент есть, – Сережа сунул нос в пакет и рассмеялся. – Тебе теперь придется приезжать, пока мы все не выпьем, здесь же на недельный запой. Он вынул бутылку текилы и бутылку джина. – Извини, – пробормотал Баранов, делаясь как будто ниже ростом. – Да ну, ты что, это чудовищный поступок, очень впечатляющий, – Сережа улыбнулся, стащил с Баранова пальто и повел за собой в гостиную. – Ты невероятный, но больше так не делай, а то мы сопьемся. – А что ты любишь? – спросил Баранов, усаживаясь на диван. Он не знал, как реагировать на Сережин откровенный восторг. Сережа и сам не знал, как на него реагировать. Как на радость от благосклонности волка-людоеда, который почему-то не ест его? Как на умиление неловкостью человека, не привыкшего нравиться, но очень хотевшего понравиться именно ему? Мешанина в голове нервировала, и Сережа принялся рассказывать все подряд: что пьет, какие фильмы любит, какие книги читает, куда ходит. Он привык слушать, но сейчас выходило, что Баранов привык слушать сильнее. Тут он Сережу превзошел: задавал уточняющие вопросы и словно заполнял мысленную картотеку. Неизвестно, сколько бы это продолжалось – нервный, судорожный Сережин рассказ о себе и скупые кивки все запоминающего Баранова, но тут в животе у Баранова заурчало. Очень отчетливо. Он дернулся, и взгляд сделался извиняющимся, даже хуже – Баранов выглядел готовым запаниковать. – Я идиот, – резюмировал Сережа, стараясь не откликаться на панику во взгляде. – Нужно тебя накормить, а я тут несу чушь. Извини, я привык, что Миша с Пашей сами обносят мой холодильник, едва переступив порог. Идем ужинать, нам же еще напиваться благодаря тебе. Баранов послушно поплелся с ним на кухню, и Сережа спиной чувствовал все оттенки зарождающихся и тут же безжалостно задушенных эмоций: страха, неуверенности, неловкости за себя, непонимания. В конце концов, Сережа не выдержал, обернулся, и поцеловал Баранова: так же жадно и глубоко, как ночью. Он не вполне понимал, почему взгляд Баранова вызывает в нем столько отклика – желания успокоить, приручить, расслабить, воспользоваться вручённой властью как полагается – во благо. Не обращая внимания на то, как быстро ощущение вседозволенность заполняет его и смешивается с желанием. Тогда Баранов впервые дернулся, чтобы обнять его. Как показалось Сереже – с благодарностью. Потом они ужинало, пили текилу и трахались. Сережа ничего не мог с собой поделать – от взгляда Баранова у него внутри все скручивалось в тяжелый жадный ком. Сердце стучало в ушах, а в горле разрастался свободный, ничем неприкрытый восторг. Как будто съезжаешь с горы на большой скорости: раздирающее внутренности удовольствие. Баранов позволял брать себя, позволял прихватывать зубами кожу на затылке, словно Сережа и сам становился немного зверем в этот момент. И глухо стонал, когда Сережа звал его «Серенький», удерживаясь, чтобы не добавить «волчок». Это было бы слишком. Наверное. Сережа не решился проверить. Но одно он запомнил накрепко – сперва еда, потом все остальное. Баранов не попросит, смутится, побоится помешать каким-то призрачным Сережиным планам. Потерпит. Сереже отчаянно не хотелось, чтобы он терпел, поэтому он пытался предугадать желания Баранова – переспрашивал несколько раз, а не хочет ли он пить, есть, другой фильм, гулять. Баранов неизменно уточнял – а ты? Приходилось уверять, что тоже не против. Если Баранов не против. Внутри сладко ныла незаживающая рана. «Тебе не обязательно во всем со мной соглашаться». Опять не то. Сережа стер написанное и с тоской уставился в пустой лист. Снова было грубо. Он знал, что его Серенький волчок неминуемо начнет искать в себе ошибку и изъян. Так писать было ни в коем случае нельзя. «Ты не обязан нравиться моим друзьям и родственникам». Снова неправильно. Баранов решит, что уже не нравится всем. Хотя это было не совсем так. Совсем не так. Друзья конечно недоумевали. Никто не мог предположить, что их пьяное ночное приключение станет чем-то большим. Чем-то огромным. Воронкой, тянущей Сережу к себе, все ближе и ближе. Те первые выходные они провели у Сережи, а на следующий день, после работы, Баранов молча подошел к Сереже и спросил одним взглядом: «К тебе, ко мне, никуда? Это все?» Достаточно было одного Сережиного слова, чтобы все вернулось на круги своя: его обычная жизнь и свербящий между лопаток взгляд Баранова. Хищник был готов послушно отползти в сторону и дать добыче наслаждаться свободой. Сережа потер руку. Под рубашкой на предплечье наливался синяк – Баранов вцепился в него во сне, то ли властно, то ли со страхом. Что-то окончательно звериное вышло из него и схватило Сережу, подмяло под себя. Тогда он просто расцепил пальцы Баранова, повернулся на другой бок и уснул. Обычной своей жизни Сережа не хотел, ему нравилось чувствовать себя живым, чувствовать в ладонях врученную ему без предупреждения власть, беречь ее, бояться на нее дышать. – Поедем к тебе? – предложил Сережа, и они поехали. Тарелки на этот раз было ровно две – новенькие,...и когда Баранов успел их купить? Зато кружка только одна. Не дав Баранову извиниться за бытовой недосмотр, Сережа предложил пить по очереди. Они курили на балконе в подступающих сумерках и по очереди отхлебывали из кружки гадкий растворимый кофе. На следующий день Сережа купил Баранову нормальный. И вторую кружку. Для себя. Когда они не проводили вечера вместе, Сережа звонил или писал. И тут уж не отказал себе в удовольствии переназвать Баранова в контактах. «Серенький волчок». Надеясь, что сам записан не как «Муравьев Работа». Оказалось «Сереженька». Тогда в груди у Сережи заныло, больно и протяжно. И он предложил вместе поехать на семейный ужин. – Зачем? То есть, почему? – Баранов выглядел ошарашенным и напряженным. – Мы же встречаемся, – нарочито расслабленно проговорил Сережа. Чтобы не напугать. – Уже три месяца, и я хочу познакомить тебя со своей семьей. – Я им не понравлюсь. – Баранов не спросил, не предположил, он констатировал факт. И Сережа совершенно не понимал, почему. К тому времени все успели смириться с текущим положением вещей, прекратили называть Баранова Сережиной тенью, тот даже успел по неизвестными причинам понравиться Паше. Паша не распространялся о подробностях, просто обозвал Баранова «своим чуваком» и с тех пор привечал Баранова едва ли не откровеннее, чем Сережу. Сережа гордился. И вот теперь он впервые разозлился на Барановскую обреченность. – Ты всем понравишься, не говори ерунды! – Сережа сам не был уверен в своих словах, но мысль о том, чтобы придать их встречам официальный статус, уступить Баранову как можно больше своей жизни, не давала покоя. – Ты сказал, мы встречаемся, – Баранов, как всегда, когда смущался и терялся, не знал, куда деть руки. Смущался он исключительно рядом с Сережей, и Сережа же всегда приходил ему на помощь. Покрепче сжимал ладонь и шептал одними губами: «Ну что ты, Серенький». Баранов успокаивался, становился тихим, даже дышать забывал. Так и не привык. – А разве нет? – по мнению Сережи все атрибуты отношений в их жизни присутствовали, правда разбавленные некоторой обреченностью Баранова. Он словно ждал, когда Сережа придет в себя, наиграется. Ждал с покорностью и готовностью уйти, когда потребуется. И снова смотреть издалека. – Я… – Баранов запнулся. – Я не знаю. Ты уверен, что хочешь этого? – Я купил вторую зубную щетку, конечно, я уверен. – Сережа медленно выдохнул: не спугнуть. Чем больше власти давал ему Баранов, тем больше ответственности за его чувства ощущал Сережа. Не напугать, не обидеть, проследить, чтобы понял правильно. Починить. Чинился Баранов медленно и неохотно. Но Сережа считал успехом даже инициативу в поцелуях, ему нравилось, как Баранов прижимает его к стене, задыхаясь от собственной решимости, нависает, давит, но тут же спохватывается. Хотелось большего, но когда Сережа предложил поменяться, Баранов посмотрел на него как на умалишенного, и вовсе не потому, что не хотел. Хотел. Но не считал, что имеет право хотеть. Над этим еще предстояло поработать. На ужине у Муравьевых было шумно, и Баранов окончательно растерялся – на него смотрели оценивающе, с любопытством. Расспрашивали. А Баранов страшно боялся сказать что-то не то. Сережа сжимал его ладонь под столом. Край скатерти щекотал запястье. Он почему-то ярче всего запомнил это ощущение. Скатерть. И собственные попытки отбить Баранова у любопытной родни. Спас положение Поля: взлохмаченный и расстроенный, он соизволил наконец показаться из своей комнаты, но только затем, чтобы сообщить, что ноутбук умер вместе с его курсовиком и всеми заметками, и теперь, пожалуй, самое время выйти в окно, ведь все пропало. Матвей тут же запел песню из КВНа про грузчика, чем вызвал новую волну обид и отчаяния. Разрешил неразрешимую ситуацию, к изумлению Сережи, Баранов – он молча встал из-за стола и увел Полю к пострадавшему ноутбуку. Они не показывались около часа, если не считать Полиных воплей: «А где у нас отвертка?» – Суицид отменяется, – провозгласил сияющий Поля, таща Баранова, явно смущенного новой волной всеобщего внимания, обратно за стол. – Наконец-то Сережа привел приличного человека. С мнением Ипполита немедленно согласились все без исключения. Семейный ужин, грозивший превратиться в студенческую трагедию, был спасен. К несчастью, у каждого тут же нашлась неработающая техника, и Сереже пришлось буквально отбивать Баранова у сестер и тетушек, уверяя, что тостеры тот не чинит и никому Виндоус переустанавливать не будет, по крайней мере, в ближайшее время и бесплатно. При этом Сережа откровенно гордился. Теплое, счастливое удовлетворение сидело в солнечном сплетении, а значит, все было правильно. – Думаешь, я им понравился? – уточнил Баранов, когда они наконец вырвались на волю из многочисленных объятий, которых с лихвой досталось обоим. – Все в восторге, я же говорил. – Сережа с удовольствием заметил, как разгладилась морщинка между бровями Баранова. Он не хотел нравиться людям, ему, казалось, было наплевать на неприязнь, безразличие, даже раздражение, которое он вызывал у некоторых коллег. Но он хотел нравиться Сереже и для этого был готов терпеть даже бородатые шуточки Матвея и решать Полины проблемы. Тогда Сережа, кажется, впервые обнял его просто так. На лестнице в подъезде. Прижался лбом к виску и почувствовал, как Баранов выдохнул. На ум пришло пошлейшее сравнение: из него словно вынули железный стержень. Беда была в том, что в Баранове таких стержней таился не один десяток, и Сережа намеревался однажды избавиться от каждого. Но один – это уже победа. А потом он предложил Баранову переехать. Сереже все меньше нравилась его безжизненная квартира, даже с появившимися в ней двумя кружками, двумя бокалами и второй табуреткой. А еще меньше ему нравилась мысль о том, что его Серенький волчок возвращается в свое унылое логово, чтобы остаться там наедине со своими сомнениями. Когда Баранов был близко, Сережа лучше уживался со своей безграничной властью, которой он мог успокоить – или выдернуть Баранова из его сумрачного состояния. Мог читать направленный на себя взгляд со всеми его оттенками. Сережа понимал, что его уверенность, глупая беспочвенная убежденность в том, что он понимает Баранова, не более чем обман разума или его собственное тщеславие, и все равно хотел большего. Чтобы не думать, что происходит в аскетичной комнате без штор, когда Баранов остаётся один. – Ты уверен? Я тебе помешаю, наверное. – Баранов в своей привычной растерянности глядел на Сережу, не отрываясь. Ища подвох. – Ты и так у меня каждый вечер и ни разу не помешал, – Сережа не врал, Баранов ему не мешал, более того, Сереже смутно хотелось, чтобы помешал – чтобы раскидал вещи, или пролил что-нибудь, или сломал. Он мужественно терпел все новые и новые синяки, остающиеся после судорожных, безотчетных ночных объятий. Просыпался, устраивался удобнее, разжимал стиснутые на запястье или предплечье пальцы, шептал: «Я же здесь и никуда не убегаю», – и снова засыпал. Даже это ему не мешало. А вот вопросительный взгляд каждый раз после работы – да. Заставлял чувствовать себя мучителем, готовым вот-вот отказать Баранову во внимании, сбежать и бросить. И что самое страшное: встретить в Баранове понимание. Тот словно ждал неизбежного конца, каждый раз. Нужно было что-то менять. Втянуть Баранова поглубже в свою жизнь. Так для всех будет спокойнее. – Но ты ведь скажешь, если помешаю? – Конечно, выставлю тебя на мороз сразу же, – беспечно отмахнулся Сережа. – Именно так и поступают все люди, расходятся при малейшем неудобстве, ты разве не знаешь? – Не знаю, – признался Баранов, глядя в пол, – я никогда ни с кем не жил. Если не считать казарму в армии. – Ну, тут мы с тобой на равных, я тоже. Если не считать общагу и всю ту толпу людей, которых ты знаешь как моих родственников. Но тебе разве не интересно попробовать? – Мне страшно, – из уст Баранова это звучало дико: никто, кроме Сережи, не мог бы предположить, что Баранов способен чего-то бояться, вот так, до дрожи. Сережа знал, чего боится Баранов – того, что Сережа пресытиться, что ему надоест игра в отношения, надоест слишком тесное сосуществование, и выдирать все это из себя Баранову будет больно до смерти. Наверное, если бы не та пьяная Сережина выходка, он и сейчас просто смотрел на него. Достаточно, чтобы быть чуть ближе, и недостаточно для настоящей боли. – Мне тоже, – Сережа лукавил. Если ему и было страшно, то исключительно за Баранова. И еще он боялся, что однажды не сможет правильно воспользоваться отданной ему властью. Одно Сережа знал наверняка – он хотел, чтобы Баранов не боялся, не боялся их близости и не боялся быть собой. Чтобы обручи напряжения продолжали размыкаться один за одним под Сережиным уже взглядом. – А тебе почему? – Ну вдруг я тебе надоем через неделю, ты поймешь что я скучный и занудный человек, и у меня слишком много родственников, и друзья странные… – начал с готовностью перечислять Сережа все свои несуществующие страхи. – Ты чокнутый, – оборвал его Баранов. И улыбнулся. – Вот видишь – началось, – засмеялся Сережа. – А хочешь, я тебе мануал напишу? – Манул совместной жизни? – переспросил Баранов, скептически изогнув брови. – Ты же никогда ни с кем не жил. – Буду теоретиком, это сейчас модно. Ну так хочешь? – Сережа нетерпеливо дернул его за рукав. В этот момент Баранов казался ему настолько живым и похожим на человека, а не ведомого инстинктами хищника, насколько это вообще было возможно. – Хочу. «Можешь ставить вещи куда попало», – напечатал Сережа и тут же стер. Это Баранов мог воспринять слишком буквально. То, что он педант, Сережа понял почти сразу. И еще он как будто не хотел оставлять следы в Сережиной жизни. Чем еще можно было объяснить то, что Баранов запомнил расположение всех без исключения вещей и, взяв что-то, непременно клал на место. С точностью до миллиметра. Когда Баранов все же послушался Сережу и явился с двумя набитыми чемоданами, его ждала груда вешалок, освобожденное место на полках, коршуном нависший над ним Сережа. И никакого мануала. – Распаковывайся, – строго велел Сережа. Так они и провели свой первый по-настоящему совместный вечер: развешивая вещи Баранова в шкафу и ища место для его ноутбука, книг и двух чашек. Баранов все еще выглядел приговоренным к казни, но Сережа как мог старался его развеселить, обещая все лучшее сразу, даже совместные поездки летом к родне. – А еще мы теперь можем вместе просыпать на работу, – перечислял Сережа, когда они уже лежали в кровати. Они не занялись сексом, оба были слишком измотаны – Баранов своими страхами, Сережа своей бесконечной успокаивающей болтовней. И когда Сережа заметил, что Баранов спит или притворяется, чтобы подсмотреть будет делать Сережа, то взялся за обещанный в шутку «Мануал». – А, к черту, – беззвучно прошептал Сережа и напечатал одним махом: «1. Я тебя люблю 2. Можешь делать все что угодно 3. Если решишь завести алабая, сделать ремонт или убить человека – сперва посоветуйся со мной». Закончив печатать, он отправил файл Баранову на почту и с чувством выполненного долга уснул. Конечно, этот манул ничему не помогал, да и не было такого мануала, который избавил бы Баранова от всех стержней сразу. Но для этого и не нужен был мануал, нужен был только Сережа. И его упрямая уверенность в том, что он все починит, рано или поздно. И в один прекрасный день никакой власти у над Барановым у него не останется.