Переживем

Когда его привели, все замерли. Он не рвался, не метался и был покорен. Все переглянулись, молча нахмурили брови и вперились взглядом в новичка. Его глаза уже были красными. Зачем он здесь? Такой молодой. — Научите его уму разуму, — цыкнул Тецутецу и толкнул связанного по рукам мальчика прямо к нам в руки. Я нашел его милым — его большие глазища заработают много денег. Его ладонями в грудь останавливает Сэро и молча развязывает его руки. Мальчик молчит и не смеет сделать шага. — Зачем ты здесь? — раздается мой голос прежде чем я понял, что сказал. — Мои родители продали меня за долги, — прошептал он сорванным голосом. — Тебя уже отделали? — спросил, судя по голосу, Сэро. Мальчик всхлипнул, я увидел следы рук на его шее. Сопротивлялся, как и все. — Как тебя зовут, — в полумраке, с дамской сигаретой, сидел Денки. — Эйджиро, — прошептал он. Я нахмурился, тоже закурил. Мальчик не из простых. Его норов будут выбивать из него если не кулаками, так подавлением. — Не рыпайся и делай, что говорят, — я сел поудобнее и подпер голову рукой. — Все будет хорошо, если ты просто подчинишься. Садись. — За мной скоро придут… — Кацу, да не может он еще сидеть, — хихикнул Ханта. Я чуть улыбнулся, когда Эйджиро встал рядом с креслом, где я сидел, но скоро, как и сказал мальчик, за ним пришли. Пристегнули его на поводок, сигарету докурить я так и не успел — сказали идти. В комнате со стенами винного цвета стоял полумрак и дымка, было накурено, воняло марихуаной, мальчика ввели в игру первым. — Он у нас необъезженный бычок. Новичок, — засмеялся Тецутецу, сверкая железными зубами. — Будьте с ним помягче. Я увидел трех мужчин. Вряд ли мальчик вообще когда-то сосал что-то больше чупа-чупса. Время учиться. Ну или работать за двоих сегодня буду я. Эйджиро тут же облепляют двое, ко мне подходит самый молодой из тройки, не понимающий, что сейчас мальчик — самый лакомый кусочек. В нем еще есть норов, нет смиренности, в его глазах гнев и удовольствие. Его еще можно изнасиловать. Я смирился, я уже на все согласен. — Ты милый, — говорит мужик, и я немного улыбаюсь. — Спасибо, сэр. Эйджиро диким взглядом смотрит на меня, но я ничего не могу для него сделать… Меня ведут к кровати, мальчик уже на ней, в позе лягушки — задние лапки в стороны. Он действительно милый. Но чересчур мускулинный — для боттома. Мне нагло раздвигают ноги и даже не думают растягивать. Лишь используют презерватив и немного смазки. Я играю недотрогу — расслабляюсь не сразу, чтобы думал, что он не один из сотни моих любовников, имена и лица которых я не могу вспомнить на следующее утро. Мальчик очень зажат — я беру его за руку. Новичков часто отправляют со мной в паре. Им спокойнее, когда рядом я. Им спокойнее, когда кого-то трахают жестче, чем его самого. Эйджиро смотрит на меня с злобой, яростью, он стонет без остановки, и ему зажимают рот. — Дыши, — шепчу я, но он меня не слышит. Третий подходит к Эйджиро со стороны головы, второй выходит и хлопает по бедру — смена позы. И первый решает поучаствовать, хлопает и меня. Я встаю на четвереньки поперек кровати, Эйджиро подтягивают ближе к краю, чтобы было удобнее вставлять. Третий седлает его плечи и пихает Эйджиро в рот, я чувствую, как он сжимает мою руку и опускаюсь к члену мальчика, один раз размашисто прохожусь языком и беру на всю длину, пока в меня снова загоняют член, но уже третий, побольше. К нему тяжелее привыкнуть. Эйджиро давится, я слышу его плач. Все вмиг замерли, я поднял голову и посмотрел — мальчик лежал и рыдал. Его слезы не вызвали во мне никаких чувств — ломали всех. Кто-то покорялся, а кто-то рвался и вырывался отсюда. Бывало на тот свет. *** Он не ел или ел столько, чтобы не умереть — мы все это заметили. Он кричал и вырывался каждый раз, когда его трахали. Он был сильным, и его никогда не посылали к одному клиенту. Сэро усмехался, лишь поводил плечами и шептал «фрик». Я думал, что не все так плохо. Не плохо, когда в нем есть дух. Когда в нем есть то, что невозможно сломать. Он слыл неезженной лошадкой, временами его выкрутасы доводили клиентов настолько, что потом Тецутецу возвращал его уже после нескольких клиентов. Новичкам раньше давали спуску и не терзали каждый день. Эйджиро был исключением. Он был игрушкой. Как только сломается — он заполнит нишу фриков, как и я сам. Станет стабильной шлюшкой, когда-то бывшей непокорной лошадкой. Сейчас все было по-другому. Я был уверен, что с ним покончат как только он перестанет брыкаться. Но он рвался, скалился снова и снова, чтобы ему выдыхали дым дешевой тонкой сигаретки в лицо. Он был маленьким мальчуганом, отказывающимся мириться с собственной судьбой. Он был тем, кто всколыхнул наше болото безразличия и рутины. Мне нравилось проводить с ним вечера. Мне нравилось смотреть, как он дышит. Даже дышал он враждебно. Смотрел боязливо, просыпаясь от кошмара. Думал, что за ним, а это я сижу. Мой взгляд его, наверное, успокаивал. Он снова прикрывал глаза и засыпал, а я с чувством тревоги смотрел, как дрожат его длинные черные ресницы. Мне хотелось его обнять, но он не знает о людских объятиях. Мне хотелось его пригреть, но он никогда не видел солнца. Он был диким зверем в клетке. И эта клетка становилась меньше с каждым его вздохом. Он дышал все тише. Он дышал смиреннее. *** Мы бежали вдоль глухих, отбитых улиц вперед. К цивилизации. Мы неслись к чистому воздуху, к чистым людям, к тишине и покою. Наши души крошились и осыпались нашими следами на только выпавшем снегу. Я рвался вперед, крепко держа его руку и смеясь. Мы решились. Мы почти на месте. Мы выбежали на оживленную улицу и потерялись в толпе. Я не отпускал его руки — я так давно не видел людей. Я видел зверей, видел их клыки, видел жертв, а теперь вот они — люди. Кто-то пьян, кто-то улыбается и прижимает к себе любимого человека. Я прижал к себе его и заглянул ему в глаза. Он улыбался во все зубы, его глаза готовы были плакать, но я лишь устало рассмеялся. — Идем, поищем что-нибудь поесть… — говорю я. Куранты бьют. Вся улица останавливается и ликует, поздравляет друг друга. — С Новым Годом, — меня нежно целуют в щеку. Это был самый чистый поцелуй в моей жизни. — С Новым Годом… Я понимаю, если нас поймают — мы встретимся уже на небесах. Может быть, так и заведено у таких людей как мы. Но может быть, мы хоть недельку спокойно поживем?