Волшебные грибы

С утра пораньше за грибами

Ходил волшебный Энакин.

Потом грибы за ним ходили;

Грибы-грибы, я вас любил.

Энакин Скайуокер

[;;]

— Щупальца… они везде. Они растут из ваших голов и цветочных горшков. Они… я и сам — щупальца!       Привычный мир искажается до неузнаваемости. Сидящая радом сестра превращается в пушистую домашнюю тапочку с ножками, другая расплывается по скамейке бесформенной каплей краски, стекает вниз и с мерзким хлюпаньем капает на пол. Мора с грибной шляпкой на голове, которой, кажется, до этого не было, что-то кричит и трясет его за плечи, но с каждым движением с ее пальцев отшелушивается кожа, обнажая грязные желтоватые кости. Голос матери не слышен, но костяные руки, холодные, как сама смерть, крепко сжимают плечи, и Энакина это пугает. Он хочет вырваться и пытается передернуть плечами, но все тело будто немеет, и Энакину ничего не остается, кроме как в ужасе распахнув глаза смотреть на Мору. Она, кажется, понимает, что делает только хуже, убирает руки, но тут же начинает осыпаться, одежда вместе с кожей и внутренностями отваливаются кусками и испаряются. Теперь она выглядит глазастым скелетом в грибной шляпке, очень уродливым скелетом, чьи кости вырастают там, где их не должно быть, нарастают в невиданных количествах там, где их столько не требуется. Глазные яблоки, что оставались последней живой частичкой Моры, вываливаются, сиренево-зеленоватая вязкая жидкость на полу засасывает их с громким чавканьем.       Энакина тошнит.       Это вызывает странную реакцию у находящихся рядом. Ножки тапочки деформируются в реснички, затем такие же реснички покрывают ее целиком. Она слезает со скамейки и плюхается в жидкость, которая только что растворила глаза Моры. Жидкость обеспокоенно хлюпает и чавкает, на ее поверхности появляются какие-то иероглифы и тут же исчезают, заменяясь другими. Скелет в грибной шляпке достает откуда-то швабру и начинает отмывать пол. К скелету подбегает девушка с темными кругами вокруг глаз и что-то ему говорит. «Я Дима. Дима Черепанов. Менеджер ассоциации чайных девочек. Наша компания производит травяной чай.» — отвечает скелет, засовывает руку в жидкость и выуживает оттуда визитную карточку, которую протягивает девушке с темными кругами вокруг глаз. Девушка мнет карточку в руках, после чего кидает ее на пол и убегает куда-то. Жидкость, радостно причмокивая, разъедает карточку.       Энакин решает, что жидкость — волшебная, может выдать тебе абсолютно любой предмет, который когда-либо всасывала в себя, и собирается проверить свою догадку. — Дай мне пирожок с водорослями, милая жижа — говорит он, стараясь сделать свой голос как можно ласковее — пожалуйста.       Жидкость не реагирует. Энакин протягивает к ней руку и осторожно дотрагивается до нее. На поверхности жижи сразу же появляется мелкая рябь, Энакин просовывает руку глубже и нащупывает круглый мягкий предмет. Действительно, пирожок с водорослями! — Вот же хорошая жижа! — говорит он, жуя пирожок.       Жидкость радостно хлюпает и протягивает ему второй. Энакин качает головой и хочет сказать ей, что уже наелся, но голос вдруг пропадает. Жидкость надувается и обиженно чавкает, засасывает пирожок и плывет к скелету. Девушка с кругами вокруг глаз возвращается вместе с каким-то шерстяным монстром. Монстр несет в одной руке ведро с водой, в другой — ведро песка. Песок мерзко шелестит о жестяные стенки ведра и режет слух Энакину. Монстр ставит оба ведра на пол, окунает в ведро с водой тряпку и начинает елозить ею по полу. Девушка с кругами вокруг глаз пытается пробраться к скамейке, поминутно спотыкаясь то о жидкость, то о тапку с ресничками, то о какую-то птицу… птицу? Энакину кажется, что пролетела птица, но скорее всего просто кажется. Девушка садится рядом с ним на скамейку.       И вдруг Энакин понимает, что у него растут щупальца. Пальцы на руках срастаются, превращаясь в голубоватые склизкие конечности с круглыми присосками, тело покрывается слизью и становится мягким. В ужасе он отчаянно пытается встать, но ноги не слушаются. — Вот ужас, мне никак не встать! — шепотом говорит он сидящей рядом девушке — Неужели я весь стану осьминогом? — Я буду с тобой, пока тебе не станет легче, — невпопад отвечает девушка, серьезно глядя на напуганного Энакина — Ты перебрал кайфа, солнце.       Энакину кажется, что девушка несет полную чушь, но слова о том, что она будет рядом, немного успокаивают его. К ним подходит скелет с гроздью винограда, трясет ею и беззвучно говорит что-то девушке. Та качает головой, указывая взглядом на Энакина. Он не пытается уловить смысл их разговора, ему просто приятно на них смотреть, но вдруг происходит что-то странное.       Картинка перед глазами делится на кусочки и простые пиксельные рисунки. Виноградная гроздь в руках скелета превращается в скопление фиолетовых точек, сам скелет — в неясное мутное пятно. Жидкость на полу дробится на миллионы разноцветных осколков. Тапочка с ресничками невероятно быстро начинает делиться почкованием и превращается в два миллиарда тапочек с ресничками. Пятна вокруг глаз сидящей рядом девушки размываются и оплывают вниз, у нее вдруг вырастают уши… и полосатый хвост. Девушка превращается в самого настоящего енота. — Ом намах шивайя. — говорит енот. — Ты… ты мой бог? — изумленно спрашивает Энакин, чувствуя, как его сотрясает мелкая дрожь.       Он познал основы мироздания… в мире не существует ничего, кроме полосатого Енота, скрестившего ноги по-турецки, его самого и мантры «ом намах шивайя» — монотонной песни, которая сотворила мир. Енот — божество. Весь мир — пиксели, радиоволны и точки, населяющие его существа — ничто иное, как заблудшие души, вокруг которых — бесконечные иллюзии, создаваемые их собственным мозгом… мозгом? Разве у души может быть мозг? Впрочем, это не так важно, все это — лишь ничего не значащие нюансы, а он познал саму суть. Очевидно, грибы — метод прояснить сознание и увидеть все таким, какое оно есть. — Ты перебрал кайфа, солнце, — повторяет Енот сказанную какое-то время назад фразу — Конечно же, я твой бог. И я больше не позволю тебе… — Ты не позволишь ему жрать всякую неведомую хуйню, Енот, — сзади к Еноту подплывает жидкость. Она все это время умела говорить? — Само собой, разумеется. — кивает Енот, сурово глядя на Энакина — Но и ты уж постарайся не давать ему всякую гадость, ладно? — Гадость? — возмущается жидкость, переливаясь всеми цветами радуги — Сами вы гадость, я ему только грибы запить давала.       Энакин перестает ощущать себя, постепенно сливаясь с окружающим пространством. Эго, бесконечный внутренний монолог, вдруг замолкает, ему становится хорошо и спокойно. Мыслям отныне необязательно быть обличенным в слова; мыслей больше нет, ведь есть только бесконечное понимание всего. Его самого больше нет, он — это все, и в тоже время ничто. Изнутри он ощущает, как устроен мир; он в каждом предмете, в каждой радиоволне и в каждом пикселе. Он понимает всё, всё что когда-либо хотел узнать. Он ощущает все те чувства, которые когда-либо хотел испытать. Ему хорошо… очень хорошо. Енот смотрит на него с улыбкой. — Путешествие окончено, — говорит он — Пора возвращаться домой.       До Энакина не сразу доходит смысл его слов. А когда доходит, ему становится страшно. — Нет! — но его крик обрывается.       Понимание сути мироздания стремительно ускользает от него, а он сам наполняется необъяснимой тревогой. Он пытается уловить то, что понял здесь, но все попытки тщетны. — Ах, за что же ты так со мной? — Энакин почти плачет, умоляюще глядя на Енота — прошу, позволь мне остаться здесь! — Я не могу этого сделать, как бы не любила тебя. — Енот говорит о себе в женском роде и качает головой — Ты из обычных смертных, ты не можешь существовать без эго, а если останешься здесь еще на секунду, то сойдешь с ума. — Значит, сойду с ума! — кричит Энакин — Я люблю тебя!       Он проваливается и падает вниз, в бесконечность, постепенно ощущая собственное тело. Голова… спина… шея… руки… руки?!       Щупальца вырастают из плеч и бедер, из носа и ушей, из спины и боков. Они везде, они обвиваются вокруг тела, склизкими жгутиками скользят по коже, липкими присосками впиваются в тело и истекают слизью. Энакин давится слюной и морщится, стараясь сдерживать себя; что-то подсказывает ему, что это ужасное путешествие скоро закончится.       Он мягко приземляется на нижние конечности, которые тут же начинает жечь. Под студенистыми ногами что-то рассыпчатое, острое и горячее, причиняющее невыразимую боль. Щупальца трясутся, в ушах звенит, он обмякает и падает на колени. Песок… чертов песок. Энакин вспоминает шерстяного монстра с ведром песка. Как же его… йе… йет… йети! Наверняка это он назло рассыпал здесь песок, наверняка именно он хотел смерти Энакина. Против воли начинают течь слезы. Перед глазами плывут цветные пятна. Больно… очень больно. — Тише… все хорошо. Все закончилось. — Нет, пусть поплачет! Станет легче.       Боль медленно отступает, и Энакин чувствует, что снова может дышать. Он вздыхает полной грудью, хрипло и рвано, понимая, что еще ничто и никогда не приносило ему такого облегчения, как этот глоток холодного воздуха.       Когда Энакин моргает и зрение приходит в норму, он видит, что лежит на скамейке, обложенный подушками, рядом сидит обеспокоенная Енот и держит его за руку. Энакин вспоминает про ее обещание быть рядом, пока ему не станет легче, и наконец понимает, что она имела ввиду. Он поднимается на локтях, садится и осматривается вокруг.       Мора, никаким образом не напоминающая уродливого скелета в грибной шляпке, сидит невдалеке на тумбочке, болтает ногами, играет на гитаре и поет пьяным, дребезжащим голосом. Тапка, уже не похожая на тапочку с ресничками, спит на полу, завернувшись в пушистый плед. Клякса, уже не чавкая и не хлюпая, играет в карты с Чакой и Алей, и, кажется, проигрывает. Анчутка, сидя на корточках, печет картошку над мангалом в виде Ородруина. Менестрель гадает Эльфенку.       Енот сидит рядом с ним. — Я… в порядке, — неуверенно говорит ей Энакин — Спасибо, что так со мной нянчишься, и… извини за это всё.       Она устало улыбается и качает головой, — мол, нет, ничего страшного — а Энакин смущается все сильнее, вспоминая, что его тошнило, что он кричал, говорил всякие глупости и плакал у нее на глазах. Слезы, как бы он не старался их сдерживать, начинают течь с новой силой. Енот вздыхает и прижимает его к себе. Энакин вздрагивает и всхлипывает, и каждым всхлипом ему становится легче и просторней дышать, тревожные мысли отпускают его и он успокаивается. Енот не выпускает его из объятий. Энакин обнимает ее в ответ, нечаянно касается выреза на спине и замирает, чуть дыша. Странное чувство разливается у него по всему телу, становится жарко и одновременно невообразимо приятно. Кожа у Енота теплая и мягкая, и Энакин внезапно понимает, что еще ни разу не находился так близко к девушке своего возраста, к девушке, которая ему нравится, и уж тем более не трогал ее. Кровь быстро стучит в виски.       Енот вдруг отстраняется от Энакина и с почти нескрываемой усмешкой смотрит на него, хитро щурясь. — Эни, мне кажется, или…?       Энакин несколько секунд отчаянно пытается сообразить, что ей кажется, а поняв, что именно, краснеет и сводит ладони на промежности. Енот давится смехом. — О-о-о! — понимающе тянет она — Ясно, мне не кажется!       Энакин краснеет еще сильнее, понимая, что если срочно что-то не предпринять, то скоро еще одна веселая сплетня пополнит коллекцию историй Енота о том, как юноши и девушки возбуждаются при одном только взгляде на триккийскую богиню, а он сам попадет в топ-5 высмеиваемых триккистов недели. Мысли судорожно вертятся в голове, но ни одной адекватной идеи там не появляется, перегруженный мозг выкидывает совершенно безумные и невыполнимые варианты. Ситуация складывается настолько глупым образом, что Энакину даже становится обидно. — Эни, ну так что… — договорить Еноту не дает Энакин, в панике зажимая ей рот руками. — Нет, молчи, — всхлипывает он, видя ее удивленный и возмущенный взгляд — Молчи… дай мне сказать. Ты… можно я скажу ужасную глупость? — Куда уж больше глупостей… — ошарашенно говорит Енот, на всякий случай отодвигаясь от Энакина — Что еще опять… ладно, говори.       Энакин смотрит на скамейку и водит рукой по ее гладкой деревянной поверхности, затем переводит взгляд на Енота. Потом опять скамейку и опять на Енота. — Я люблю тебя. — признается он.