Субботний друг

      Он теперь твой субботний друг.       Не то чтобы он не был твоим другом – семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Ты звонишь ему в три утра, когда над Ревашолем еще вращается дряблый волчок луны, и говоришь, что сейчас что-нибудь с собой сделаешь. Что-нибудь плохое.       В гражданской милиции Ревашоля выдают крепкие кожаные ремни. Ты видел однажды...       Иногда она тебе снится. Ее вспухшие ноги – стопа в разошедшейся туфле, вторая в одном только чулке, телесного цвета – покачиваются от сквозняка.       Ты чувствуешь, как почувствовал однажды ртом, прижавшись к его лбу: черная бровь лейтенанта изгибается вверх. Он говорит:       – Нет.       Потом думает, недолго, и ты слушаешь, как его пальцы стучат по простыне и как скрипят пружины матраса.       – Двадцать минут. Детектив. Вы подождете двадцать минут? Я могу положить трубку?       Ты думаешь. Ты думаешь, что Жану стоило забрать у тебя пистолет.       – Подожди.       – Жду.       Ты чувствуешь, как сжимаются у него кулаки, когда он слышит металлический щелчок. Голос у него холодный.       – Детектив?       Не-смей-блять.       – Я его разберу.       – Я уверен, что...       Что ты умеешь его собирать-разбирать меньше чем за десять секунд? Что твои руки, изъеденные инъекциями, вспухшие, с желтыми ногтями, заклинившие тремором, прекрасно справятся – несмотря на твои старания, день за днем, их разъебать – без участия мозга? Что, если ты правда захочешь, ему ничего не останется по приезде как соскребать твои извилины со стенки? Да, он уверен.       Он сам понимает, что ему не стоит этого говорить – и молчит. Ты держишь трубку между челюстью и плечом.       – Готово.       Пружина пытается скатиться со стола. Ее останавливает тяжелый металлический корпус.       Он зовет тебя готовиться к войне.       – Двадцать минут, детектив.       – Двадцать минут.       Он приезжает через пятнадцать. Ты слышишь из-за окна зубодробительный визг шин. Если бы он не успел затормозить, ему бы помог уже трижды погнутый дорожный знак у подъезда.       Он – твой субботний друг.       Он выгибается к тебе, под тобой, до хруста в спине. Иногда он позволяет тебе исследовать свое тело руками.       У него только один сосок, вместо второго – нечувствительный кружок шрамов.       – А где?       Он смеется.       – Укатился. Запишите к себе куда-нибудь: найти сосок лейтенанта Кицураги.       Иногда он позволяет тебе исследовать свое тело – но только по субботам. Он меньше смеется в другие дни, меньше шутит. Он больше не улыбается тебе над трупами.       Ты не понял тогда, что это была драгоценная редкость. Надо было запереть эту улыбку с билетами в зоопарк и оберткой от абрикосовой жвачки, надо было поймать ее в свою маленькую коробочку ненависти – надо было, но ты опоздал. И такой больше не будет.       Будет неловкая, извиняющаяся – перед уходом. Когда он поправляет воротник у истерзанной тобой шеи. Когда он стряхивает пыль твоей вонючей квартирки с оранжевых плеч – твой дом пахнет старостью и кошачьей мочой, и Киму это не нравится. Ему это не идет.       Ты ненавидишь эту его улыбку. Она не будит в его груди низкий гул смешка, не оставляет морщинки в уголках глаз, не меняет лица. Она приклеена сверху прямо на рабочую скуку.       Чем больше ты стараешься получить от него, тем меньше он отдает. Меньше улыбок. Больше усталости. Меньше – больше.       Ты – как его одна-сигарета-в-день. Недавно он начал их пропускать.       Мысль о том, что Ким Кицураги бросает курить, внезапно-яркая и тяжелая в пять часов утра, в субботу, заставляет тебя вцепиться себе в волосы и разрыдаться.       Он держится в сорок первом три месяца. Не то чтобы он уходит потом, но в тот день он взрывается – очень тихо. Жан и его хроническая депрессия. Жюдит и ее грустное, лошадиное лицо. Хохмач Честер. Ты.       Ты один слышишь, во что складывается его раздраженный выдох. Жюдит занята тем, что не дает Жану подойти и начистить тебе лицо. Честер и Мак гогочут, как всегда, и дымят до потолка. Из медкабинета слышна перебранка. Новенькая – ты еще не запомнил ее имени – пытается слиться с обоями. Ты и не успеешь запомнить. Она сегодня же положит заявление Прайсу на стол.       "Пиздец."       Его перчатки тихо скрипят когда он сжимает руки в кулаки – там, под столом, в сухой полутьме, где никто не увидит. Но ты чувствуешь. Ты любишь этот скрип.       Его пальцы сжимаются на руле, привычные к тихой ласке. Он вдыхает ее запах – чистая кожа сидений, металл и пластик, чудесная химия, кормящая мотор.       Мотокареты. Маленькие коробочки смерти. Он любит свою, синеву и хром, до помешательства.       Жан замечает у тебя на лице отчаяние. Плечо Жюдит скрывает его мрачную, злую улыбку.       "Я же говорил."       Он, в самом деле, не говорил. Но ты понимаешь. Ваши с ним мысли катятся по одной колее – по этой же колее катятся ваши с ним общие дела, ваш участок, ваша драгоценная Ревашоль.       К хуям, конечно. Куда им еще катиться.       Ким не позволяет тебе касаться его на службе. Так было не сразу, но пара подколок, пара печальных, понимающих взглядов Жюдит – и он стал... Тем, что он есть сейчас.       Твоим субботним другом.       Жан хочет, чтобы ты был счастлив. Он хочет, чтобы ты умер лет через тридцать-сорок, иссушенный болезнью, но почти в своем уме; чтобы ты умер – смеясь, не отлепляя от лица Гримасу. Чтобы ты поднимал руки, делал из пальцев безвредные пистолеты и щелкал языком о гладкие десны. Чтобы медсестры качали головами и рассказывали, как ты опять пытался вылезти в окно. Говорили: вот это дедок. Есть еще порох...       Чтобы Ким, такой же сухой и выбеленный сединой, держал тебя за руку, клюя носом.       Он хочет, чтобы ты захлебнулся собственной рвотой в канаве. Сегодня. Сейчас. В пяти минутах от участка есть ров, который в дождь переполняется водой и заливает потом полквартала – он представляет тебя в нем, плывущим спиной кверху. Парящим в дерьме, шприцах и красноватой грязи, пока забитые сливники пускают кругом тебя пузыри.       Он хочет, чтобы Ким сбежал – чтобы ему не пришлось видеть тебя таким. Утопленником, вздутым как дирижабль.       Однажды он набрел на вас двоих поздним вечером. На треснувшей мозаике улиц фонарный свет разбивался желтыми фейерверками. Ты думал, что все уже ушли. Ты дышал дымом изо рта лейтенанта.       В тени козырька, под которым вы с Кимом спрятались от мокрого снега, можно было не заметить. Не разглядеть – твою руку на его бедре, его ласковое лицо, полуповернутое к твоей тени, непристойно-голую ладонь без перчатки. Ты почти услышал щелчок фотоаппарата в мозгу у Жана.       Он тоже коп, Гарри. Один из лучших.       Ким не стал выворачиваться из твоей хватки – было поздно. Что-то в нем тогда напомнило о курящем на балконе мальчике: бесстыдном, улыбчивом. Он тоже умеет притворяться, когда хочет.       Ты не понял, поверил ли в его бесстыдство Жан, но ты сам? О, ты купился. Завелся с пол-оборота.       Это было вечером пятницы.       В ту субботу вы не встречались.       Жан прошел мимо, не здороваясь, и больше об этом не говорил.       Ты крутишь пятничную сценку в своей тугой голове девять часов – где-то там, в глубине, она играет сама с собой, свивается и развинчивается, пока ты обнюхиваешь улицы вокруг очередной перестрелки. На исходе девятого часа ты останавливаешься. Понимание отвешивает тебе подзатыльник.       Ким находит тебя привалившимся к стене – с пустыми, расшатанными глазами. Не то чтобы он не был твоим другом семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки: в голосе у него вежливое беспокойство, под которым скрывается настоящее.       Все больше усталости, меньше смеха. Ему с тобой не очень-то весело, Гарри. Кому с тобой вообще может быть весело? Там, в Мартинезе, он видел только часть последствий, ошметки – теперь он видит всего тебя. Он видит кратер, который окружает твое еще дымящееся, еще раскаленное после падения тело.       Хроническая депрессия Жана. Печальное, лошадиное лицо Жюдит. Хохмачи участка. Сваливающие в закат новички.       – В твоем... В пятьдесят седьмом. Не было этого?..       – Цирка?       Охуенные представления и клоуны-дегенераты.       – Его.       Он хмыкает.       – Гарри, ты правда думаешь, что где-то иначе?       Ты устало прикрываешь глаза.       – У Дика Маллена. У него все по-другому.       Ким улыбается и поводит оранжевыми плечами. Ты успеваешь поймать усталую, нерадостную улыбку прежде чем она исчезнет в складках у его рта.       – Мне стоило уточнить, конечно. В реальности. В реальных... Организациях, какими бы они ни были.       Ты закрываешь глаза.       В десятках, сотнях крохотных комнат – офицерки и офицеры, дымящие хохмачи, усталые операторы, мужчины с хронической депрессией и женщины с лошадиными лицами; новички, пытающиеся слиться с обоями. У некоторых, особо зеленых, выходит. Все они...       Делают мир лучше.       Делают мир хуже.       Убивают людей.       Убивают себя.       Пьют – кофе, чай и виски.       Берут взятки, размазывая бумажки по карманам форменных курток.       Убивают людей.       Погоди-ка, это уже было.       Верно. Они не перестают. Они никогда не перестают.       Ким щелкает пальцами у тебя перед носом – тебя возвращает на землю, в Ревашоль, воспоминание о изогнутой черной брови под твоим ртом.       – Ким, – говоришь ты, – ты устал. Я тоже устал. Может, мы...       – Я не буду с вами пить, детектив.       – Я не...       Ты собирался. Именно об этом ты и думал – злое, жгучее золото на его губах.       – Не врите хотя бы себе.       Ты утыкаешься ему в плечо. Рука в перчатке застывает на рычаге. Его ласковая, лазурная коробочка смерти скрывает вас от взглядов с улицы.       – Переночуй у меня, Ким. Пожалуйста.       – Сегодня не суббота.       – Пожалуйста.       Он утыкается в твои волосы. Он никогда не говорил ни о твоей громадной душе, ни о твоем горе – но ему нравятся твои волосы. Рассыпчатые пряди. Диско-баки. Ты чувствуешь лбом, как он улыбается.       Он вжимает тебя в постель, втиснув у тебя между бедер острое колено.       Сегодня среда.       Твой пистолет – в крохотном сейфе Жана, младшем брате Кинемы. Он тоже хранит твою гибель. Он тоже выкрашен в – на треть облупившийся – синий. Он тоже... Коробочка. Ненависти. Смерти.       Ким смеется, пока ты рассказываешь ему о Деле Пропавшего Соска. На секунду смех скрывает, стирает собой усталость, врезаются, как раньше, в уголки его глаз коричневые лучи морщинок.       Когда-нибудь, когда он бросит курить и пускать в свою жизнь старших по званию запойных алкашей, тебе приснится этот день.       Светлая кожа его груди – светлее, чем запекшиеся на солнце лицо и шея – в ней, выпуклый кругляш шрамов. Его голые руки, пахнущие кожей и табаком. Его редеющие на лбу волосы. Ревашольский закат, трижды отраженный стеклом и морем, бьющий ему в затылок как солнечная корона.       Крепкий ремень, из тех, что выдают в Ревашольской милиции, стянувший твои запястья.       Полуоткрытый рот Кима, капля пота, преломившая свет на его виске.       Он будет мерещиться тебе таким когда ты снова решишь утопиться в жгучем веселом золоте. Он будет с тобой там – в очередной канаве, на очередной подъездной лестнице, в очередной коробочке смерти, которых ты разбивал, и еще разобьешь, тысячи. Он будет с тобой.       Не может не быть – семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. ***       Когда ты, наконец, пытаешься захлебнуться собственной рвотой в том самом полузатопленном рву, они оба приходят к тебе.       Жан заносит над тобой белый кулак с красными корками у ногтей. Ким зябко поводит оранжевыми плечами.       – Это никому не сделает лучше, лейтенант, – замечает он.       Кулак с хлюпом втыкается в землю у твоего лица. Еще раз, и еще.       – Я говорил!       Он, в самом деле, не говорил – но Ким кивает. Он закуривает свою одну-в-день. Жан тяжело опускается на зад, в грязь у твоих ног.       – Я понесу, – обещает Ким.       – Кицураги. Ты думаешь, я тебя брошу с... Этим?       – Имеете полное право.       Он будет сниться тебе таким. Жан. С бензиновым разводом облаков у прибитых дождем волос, с оскалом. С подтаявшей крупицей снега, преломившей свет на его виске.       – Ты прав. Ты, Бледь возьми, прав.       Он матерится и закидывает твою вздутую руку себе на плечо. Вторая оказывается на оранжевой куртке Кима. Они поднимают тебя.       Твоя тугая, тяжелая голова мотается на опухшей, скользкой от рвоты шее.       И они поднимают тебя – и несут.