Корабль с богами счастья

      Я закутался в одеяло поплотнее и уставился на черное зеркало воды. Скоро рассветет. Я наблюдал восход солнца сотни, тысячи раз — да и как может быть иначе, если режим жизни твоего клана подстроен под больших белых акул? Или если ты — беглый шиноби, нукенин, которому то и дело нужно стеречь сон напарника или перемещаться ночами, поздравляю, встречать рассвет — твоя обыденность. Но под Новый год в этом всегда было нечто особенное. Да, мне уже не пять лет, и у меня больше нет близких, я все равно встаю затемно и жду на берегу.       Будто бы чертов корабль с богами счастья мог реально появиться. Будто счастье в этой жизни вообще существует.       Это раньше для счастья мне надо было только чтобы папа обратил на меня внимание, мама дала лакомство или рассказала что-нибудь. Теперь же счастье казалось мне чем-то нереальным, недостижимым, и даже креветки в осэти рёри могли порадовать меня лишь на пару мгновений, пока я их ем.       Наверное, конкретно мой корабль с олицетворением удачливости, благодушия и прочего где-то по пути сгорел или утонул.       — Кисаме, привет, — из воды высунулся серо-белый треугольный нос. Я слабо улыбнулся и плотнее сжал в руках чашу с соком и сётю:       — Здравствуй, Изаму. Собираешься на охоту?       Он еле заметно дернул тяжелой головой.       — Не хочешь сплавать со мной? — он огляделся, заметил праздничные огоньки и осекся. — А, точно. У вас же праздник.       Я хрипло рассмеялся и сделал глоток:       — Ага. Только мне, как всегда, тут нет места.       — Но ты все равно каждый год тайком ходишь в Киригакуре и смотришь на остров клана.       — Итачи-сан хочет быть один, — я поморщился и опять отпил. — Я не вправе за него решать, как праздновать.       — А почему не предложишь… — начал он, но увидел выражение моего лица и смолк.       Потому что ему нет до меня дела, как бы мне ни хотелось верить в обратное. Вот почему.       — Ладно, я поплыл, — он махнул тяжелым хвостом. — Это… слушай… не хочу читать тебе нотации, но… ты не увлекайся. Вспомни, что спиртное делало с твоим отцом.       Я хмыкнул. Лежащее на полу бревно, которое зовет давно умершую жену и не узнает сына, хрен забудешь. Но, с другой стороны, лучше уж такой отец, чем никакого.       Изаму хотел двинуться прочь, но развернулся.       — Слушай, если тебе паршиво, давай поговорим.       — Нет, плыви.       Он тяжело посмотрел на меня и погрузился в воду. Наверное, все понял. Понял, что я не хочу доставать его своими проблемами, говорить очевидное. К тому же мне всегда казалось, что если я выскажу вслух все, что чувствую, стану еще более чужим и одиноким, а кроме этого сделаюсь слабым.       А кроме того, это ничего не изменит. Я останусь один. Никто не придет.       Я вздрогнул от этой мысли. Кажется, теперь я все больше и больше понимаю отца, который мог часами зависать в пространстве с гуиноми и бутылкой сакэ, предаваясь своим мыслям.       Я даже не сразу заметил, как шевелю губами, беззвучно напевая песню, которую папа когда-то написал маме и хотел сыграть, но не успел.       

— Мои струны — выход из тьмы, И туда я падал не раз. Но спасало из серой тюрьмы То, что делало слабыми нас…

      Закончив бурчать, я опять задумался, уставившись на темную воду. С ее переливами она иногда напоминала густую, серебристую ртуть. Мои глаза ловят малейшие источники света, так что мне не нужны фонари, чтобы видеть. Но сейчас я почему-то чувствовал себя слепым и беспомощным.       Забавно. Судя по тексту песни, для папы слабостью было довериться кому-то после предательства, которое он пережил. А для меня — остаться в полном одиночестве, понимая, что я не имею права даже с кем-то сблизиться.       Дожили.       А может, к черту этот рассвет? Зачем я встал? С другой стороны, я все равно уже больше недели нормально не сплю…       — Покойся с миром, папа, — я плеснул на камни рядом часть выпивки в знак уважения. — Я… я скучаю по тебе и маме.       Я прикрыл глаза и тяжело вздохнул. На меня разом навалилась такая усталость, будто я потратил всю чакру, и поблизости нет ни одного шиноби, за чей счет я мог бы восполнить запасы. Я медленно стал вдыхать и выдыхать холодный воздух. Инстинктивно поджал ледяные пальцы ног.       Невыносимо холодно. Даже для меня, хотя знакомое тепло начало потихоньку расходиться по телу. Я снова шумно выдохнул и вдруг почувствовал прикосновение чего-то мягкого к лицу. Открыл глаза, увидел удаляющийся черный силуэт птицы. Наверное, случайно задела меня…       Если случайно, то почему же рядом так запахло железом и мерзлой вишней?       Я криво усмехнулся. Наверное, я сошел с ума, раз мне везде уже мерещится запах Итачи.       Запах усилился. За спиной я услышал хруст снега под сандалиями цвета темного винограда. Холодные пальцы коснулись моей шеи, плавно забрались под протектор, скользнули выше, зарылись в волосы, осторожно помассировали затылок. Движения руки — мягкие, но настойчивые. Я почувствовал, что начинаю тихо млеть от удовольствия — последний раз меня кто-то ласкал лет пятнадцать назад.       — Кисаме, — Итачи плавно убрал руку.       Я поднялся и развернулся к нему, улыбаясь.       — Разве вы не хотели провести это время наедине с собой, Итачи-сан?       — Хотел, — он приблизился и осторожно поднял уголки губ. — Но потом заметил, что каждый раз мне чего-то не хватает.       Прохладные пальцы легли мне на шею, слегка задели торчащие из-под темно-синей ткани протектора жесткие волосы.       — Не хватает тебя.       Я улыбнулся ему. Он вдруг потянулся наверх, встал на носки. Горячее дыхание обожгло мне кожу. Влажное прикосновение прохладных губ к моим вызвало бег мурашек по телу. Я закрыл глаза, отвечая.       А он и на вкус немного напоминает мерзлую вишню.       Солнце начало медленно подниматься, озаряя скалы. Я чувствовал, как свет проникает сквозь закрытые веки, давя, как утром или днем, когда пытаешься подольше поспать. Тепло все сильнее разливалось по телу, как свет восходящего солнца по земле и водной глади.       Наверное, мой кораблик с богами счастья все это время был рядом, кружил неподалеку, и только теперь, кажется, поплыл ко мне.