Круг без конца
29 декабря 2021 г., 17:05
Ночь тридцать первого декабря накидывает темное покрывало, сотканное из мириадов звезд, на землю, погружая в непроглядный мрак засыпанные белоснежным снегом голые деревья, заставляя дома нахохлиться и людей поскорее скрыться в теплых зданиях.
Ветер зверски бушует, поднимая подол длинного черного плаща с накинутым капюшоном на голову девушки, ступающей босыми ногами по заледеневшей тропинке. Она скользит, словно тень, ведя за собой послушную собаку темноты. Вместо дыхания от нее исходит могильный холод, вместо биения сердца слышится лишь гнетущая тишина, и последние горожане, не успевшие скрыться за плотными дверьми, непонятливо оглядываются, чувствуя, как мурашки бегут по коже, но не видя причин страха, начавшего снедать изнутри и царапать стенки сердца, стараясь предупредить глупых хозяев о надвигающейся опасности.
Оленьи глаза незнакомки блестят двумя драгоценными камнями, пока она со слабой полуулыбкой, приподнявшей кончики пухлых губ, смотрит на то, как несколько мужчин поднимают воротники плащей и придерживают шляпы, предписанные странной людской модой: она ее никогда не понимала.
Белоснежная ладонь приподнимается в воздух, и Смерть притягивает ее к лицу, скрытому в темноте, касается кончиками пальцев губ и посылает воздушный поцелуй опустевшей дороге, прикрывая глаза. Веки дрожат, ее дыхание мешается с метелью и разносится по городку. Невидимые для людей щупальца появляются за спиной и расползаются вслед за ее выдохом, грудь замирает, и она раскрывает рот, выпуская неслышный крик, разрывающий ее горло.
Боль умирающих прокатывается по ее хрупкому телу, оно содрогается под тяжестью собирающихся в ее карман жизней; вязкая черная масса, текущая по ее венам вместо крови, начинает трястись и булькать, мертвое сердце — почти такое же, как у обычного человека, — болезненно сокращается.
Щупальца выхватывают жизни из людей и перетягивают в Смерть. Складывают в небольшую сияющую колбочку, висящую на кожаной веревке, опоясывающей ее талию, собирают тысячи мгновений прожитых лет и аккуратно переносят их в небольшую книжечку, спрятанную в кармане.
Смерть выпускает последний выдох, и истерзанные зубами губы плотно сжимаются. Она пошатывается, стараясь справиться с секундной слабостью, настигнувшей ее головокружением, после чего притягивает ладони к мягкой ткани капюшона и спускает его, обнажая вьющиеся русые волосы. Открывает оленьи глаза, в которых плещутся жалость и теплота, несвойственные в людских перешептываниях смерти, потирает шею, сжатую спазмами отнятых жизней, после чего качает головой и делает шаг вперед, переступая невидимую черту между мирами.
Она оказывается в заполненном туманом и серыми бликами пространстве, ноги со снега опускаются на каменную поверхность. Перед Смертью, скрытые за вьющимися клубами темноты, медленно раскрываются кованные ворота. Она идет вперед, развязывая тонкие веревочки, держащие на ее плечах плащ, после чего скидывает его с себя. Он расплывается мягким пятном на пожухлой мертвой траве, и Смерть, даже не оборачиваясь и не останавливаясь, не оглядываясь по сторонам на бесконечное множество деревьев, чья невзрачная крона из завядших листьев усеяна пестрыми цветами, приподнимает руку в воздух и делает несколько оборотов кистью, приманивая к себе золотистую птичку, чьи тихие трели предсказаний разносятся по всему саду.
Смерть оказалась в своих владениях, свободно тряхнула головой, позволяя волосам сбросить стягивающую их бархатную ленту и распуститься свободными змеями по обнаженной спине. Они спрятали лопатки и просвечивающуюся линию позвоночника, колкими приятными ощущениями пронзили ее затылок и остались неподвижны под дуновениями ветра, последовавшего за взмахами крыльев принесшейся на зов небольшой птицы.
Она послушно опустилась на костлявую руку хозяйки, сложив за спиной крылья и приподняв малюсенькую головку. Блеснули одухотворенные глазенки; Смерть с осторожностью коснулась затылка и провела подушечкой указательного пальца по золотым перьям. Блестки пыльцы остались на ее бледной коже, и, притянув ладонь к лицу, она облизала палец. Сладкий привкус растаял на языке, и она громко сглотнула, после чего, словно сбрасывая с себя магическое очарование пташки, потянулась к колбе с душами и вытащила ее из связки, передавая птичке.
Та подхватила ее клювиком за леску, привязанную к крышечке, глянула черным глазом на хозяйку еще раз, поудобнее ухватившись за добычу, после чего вспорхнула с ее руки и скрылась в бесконечных рядах деревьев. Пестрые цветки на серых кронах, приевшиеся разноцветные оттенки, теряющиеся в нагнетающей полутьме, нагнанной Смертью от безысходности, назойливо резали глаза.
Карие радужки устало скрылись за опущенными веками, но вдруг, став неподвластным, девичье тело упало на землю, и голова безжизненно опустилась на грудь.
Смерть — марионетка старшего брата, ворвавшегося сейчас в ее владения, ненавистные ему и кажущиеся слишком мрачными, слишком простыми и слишком не в его вкусе, чтобы проявить к ним и маленькой хозяйке сада хотя бы немного благосклонности. Он, почуяв ее возвращение, затесался в ее маленький мир, прекрасно зная, что не уйдет отсюда, не разрушив что-нибудь и упустив возможность заставить младшую сестру упасть ему в ноги.
Пришел, словно король, которому все должны поклоняться. Подавил ее силу своей. Громко хлопнул кованными воротами, издевательски предупреждая о своем приходе.
Туман, привычный ей, разлетелся в разные стороны, прячась в отдаленных уголках и скрываясь от ослепляющего белоснежного света, излучаемого Жизнью. Тяжелые шаги разнеслись по саду гулкими ударами, цветки — собранные судьбы умерших людей — боязливо сжали лепестки и потеряли яркую краску.
Смерть разукрасила сад, создала из него дом, в который хотела возвращаться, а брат, ворвавшийся без приглашения и явно злой, разрушил сейчас все ее старания. Отбросив с дороги ее накидку и достаточно быстро достигнув сгорбившуюся младшую сестру, сжавшуюся у его ног, он фыркнул, раздраженно отбросив с лица упавшие черные волосы, подхватил ее под руки, поднимая хрупкое тело, так любимое ею — которое столетие уже ходит, найдя, наконец, то, что ей нравилось, ведь раньше внешность менялась постоянно. Она примеряла на себя чужие образы, словно платья, рвала, перекраивала и выбрасывала, поджимая пухлые губы и расшвыриваясь людскими оболочками.
Тогда она была еще совсем ребенком, постоянно улыбалась и расцвечивала все вокруг красками, избегая тени, не до конца осознавала сотворенную ей ошибку — людей. Глупая детская прихоть, сознание, приданное им, Смерть нашла себе кукол и погрузилась с головой в игру с ними, пока бурчащий старший брат пытался объяснить, что люди — тяжелая ноша для нее.
Что она пока не сможет с ними справиться.
И сейчас до нее, наконец, дошло осознание. По-оленьему добрые глаза наполнились жалостью и отчаянием миллионов страдающих, тело покрылось розовыми шрамами, расчерчивающимися по ее бледной коже болью игрушек. Их постоянная гибель, вину за которую она брала на себя, стала выброшенным ключом от клетки, в которую она загналась.
Смерть любила людей, пока Жизнь их на дух не переносил.
Он без нежности встряхнул ее, заставляя открыть глаза. Прижал к себе обнаженное тело, одной рукой придерживая, а другую перекладывая на ее голову, обхватывая челюсть и заставляя смотреть вслед скрывающейся птице.
Горячее дыхание касается ее уха, Жизнь, наклоняется вперед, шепча:
— Вещая птичка напела мне, что время твоих любимчиков подошло к концу.
Смерть не вздрагивает. Во время ее прошлого перерождения, когда он сказал подобное о других игрушках, она устроила целую истерику, протестуя, заливая все вокруг кровью и стараясь переубедить его. Но тогда она была ребенком, совсем еще маленьким и капризным, удостоившимся большой любви брата.
Тогда он ей слишком много позволял. Сейчас же, задрожав, она лишь судорожно сглотнула, не посмев и слова против сказать. Не дергалась, не вырывалась, молчаливо ожидая его следующих действий.
Слабая улыбка появилась на его губах, болезненный захват челюсти ослаб, и ладонь соскользнула на ее шею, обжигающее прикосновение коснулось пульсирующего шрама и опустилось на выпирающие ключицы.
— Ты и есть вещая птичка, — сорванным голосом отозвалась она. До слуха Жизни донесся лишь хриплый лепет ребенка.
— Я и уничтожу.
Его руки резко разомкнулись, и тело Смерти безвольно повалилось обратно на пожухлую траву. Цветы, словно повинуясь ее состоянию, превратились в серые незаметные листья. Пестрота крон деревьев, за которыми она ухаживала, которые растила, та красота, что была единственной доступной ей, была уничтожена приходом Жизни.
Он каждый раз все рушил, и каждый раз велся на ее убеждения, позволяя найти новую игрушку.
Сейчас же, сжав светящуюся ладонь и махнув рукой, разрезав воздух ослепляющим светом, он заставил бесконечный сад деревьев сделать шаг в бездну исчезновения. Корни надломились, и тяжелые стволы с диким грохотом стали падать наземь, превращаясь в труху и оседая мерзкой пылью на траве. И среди ее клубов лишь одно золотое пятно продолжало жить — птичка с последней колбой в клювике испуганно металась, стараясь скрыться от налетающих на нее деревьев и смаргивая слезы, смачивающие перышки и смывающие волшебную пыльцу, позволяющую ей порхать. Теряясь в пыли и дергаясь из стороны в сторону в попытках скрыться то от одной ветки, то от целого ствола, она металась, скользила вверх и вниз, трепетала крыльями, пока, теперь уже навсегда канувшие в небытие, просто-напросто исчезнувшие люди умирали вновь, спадая листьями наземь и превращаясь в серый пепел.
Вдруг птичка испуганно взвизгнула и сделала рывок, метнувшись вперед: острая ветка пронзила ей крыло. Последний отголосок людского мира потонул в тумане, склубившимся над ней и спрятавшим от изучающих глаз Жизни. Смерть сжала ладони, заставляя не разрушенные остатки сада сплестись защитным коконом над птичкой, чтобы брат не избавился и от нее.
Он же лишь улыбнулся в ответ, качнув головой, конечно же заметив все ее фокусы, но не сказав ничего. Ее дом и так уже был развален. А Жизнь, не скрывая приятного волнения, лишь потрепал молчаливую сгорбленную сестру по голове, запутавшись пальцами в ее волосах.
— Я уже нашел тело мальчика, который выполнит нашу прихоть. Ты же не против, дорогая?
Смерть в ответ не сказала ничего. А когда брат исчез из ее владений, испарившись и переместив свою душу в маленькое тельце рождающегося младенца, непривычно уязвимого для него, дикий визг пронзил сад.
Он снова все разрушил. Он снова сделал больно.
Впервые слезы потекли по щекам Смерти, и она тяжело задышала, размазывая их по лицу и стараясь успокоиться. Золотая птичка, выбравшаяся из завалов, подлетела к хозяйке, превозмогая боль и еле шевеля раненным крылом. Всего несколько взмахов, и она обессилено упала, волоча конечность за собой. Робко положила последнюю колбу с душами перед Смертью и тихо чирикнула. Золотая головка поникла.
У них не осталось ничего.
***
Бесконечная суровая зима год за годом расцветает за окном, расползается ледяными колкими узорами по стеклам приюта и тянется белоснежными когтистыми лапами к сердцу своего ребенка, живущего в маленькой комнатке на третьем этаже с еще несколькими тихими мальчиками. Они друг с другом почти не разговаривают, утыкаются в потрепанные и перечитанные скопом ребятни детские книжки, что-то выписывают, поджимая ноги в холодных постелях и тихо сопя. Том живет в этом маленьком мирке спокойствия и одиночества с самого рождения. Каждый день по одному и тому же распорядку: ранний подъем по зову колокольчика воспитательницы и быстрая уборка комнаты, умывание холодной водой по строго отведенному времени, завтрак, учеба, прогулка, обед и время в своей комнате. На ужины он почти не спускается, уставая переваривать гадкую пищу, которой их кормят, кутается сильнее в дешевую серую кофточку и просиживает часы на подоконнике. Он разглядывает сформировавшиеся узоры на стекле — каждый год новые, осторожно прочерчивает их пальцами, чувствуя, как кожа замерзает от проникающего сквозь щели ледяного ветра; рассматривает редких прохожих, поднимающих воротники и прячущихся от падающего комьями снега. Маленький мальчик Том Риддл с черными волосами, мягко спадающими ему на лоб и достающими до плеч, с острыми выразительными чертами лица и давно замерзшими черными глазами, прожигающими дыры в живых существах, выживает в колорите общества, взращивающем в нем жестокость. Слабый наклон головы и равнодушный взгляд, скользнувший по распинающейся воспитательнице, недовольной тем, что он опоздал на сбор детишек перед походом в церковь, чем подставил весь приют. Мерцающие искорки величия, проявляющиеся в движении черт и заставляющие не только окружающих маленьких волчат, грызущихся из-за редких игрушек и местечка потеплее, вздрагивать, но и взрослых. Твердый голосок, покладисто отвечающий на вопросы и убеждающий в невиновности Тома, ведь те мальчишки с рыжими загривками и исковерканными злобой мордами, всегда славились буйным характером, а он п о ч т и и д е а л ь н ы й в глазах окружающих. Почти потому, что его боятся. Из глубины души людей рвется что-то предательски темное и раболепное, чувствующее силу в хрупком бледном тельце. Поджилки сжимаются, сердце начинает биться быстрее, разгоняя по организму кровь с адреналином и приливая розоватым цветом к щекам и ушам. Воспитательницы отводят глаза. Дети огрызаются, но отходят в стороны. А Том всегда остается в одиночестве. Сидит в своем коконе, спрятавшись ото всех, рассматривает людские повадки и лелеет мысль, что он призван для чего-то большего, чем никчемное существование в низинах Лондона. Он чувствует в себе это. С самого первого дня появления на свет его преследует мысль о великом будущем. Сначала рисовавшаяся размытыми образами, которые он пытался разглядеть год за годом, затем начавшая приобретать более четкие очертания, прогибаясь под влиянием окружающего общества и принимая пугающую форму обязательства. Том зациклился на этой идее, раз за разом прокручивая ее в голове и смакуя, вертя то в одну сторону, то в другую. Он наверняка почти помешался, ведь не может нормальный человек с таким спокойствием воспринимать подобную мысль, облизывать ее, напитываться ей, влюбленно держа во главе угла! Неужели он ненормальный? Неужели тихие перешептывания шугающихся от него молоденьких воспитательниц правда? Маленький свихнувшийся изгой с идеей-фикс. Что может быть отвратительнее? Том слабо улыбается и распахивает глаза. Мальчишка на кровати справа тихо посапывает. Третья постель у стены пустует, одеяло сиротливо заправлено и не примято детским тельцем. Сегодняшней ночью тот ребенок наказан. Что-то глубоко внутри ухает, и Том поднимается, встряхивая головой и стараясь отбросить жалость. Сегодня его день рождение, о котором вспомнили лишь утром, в столовой подарив ему твердый кекс и наскоро сшитого молоденькой воспитательницей, недавно пришедшей работать в приют, плюшевого зайца. Серый, тоненький, с двумя розовыми пуговками вместо глаз и кривым ртом-ниткой, он сидел с другой стороны кровати у железного бортика, сиротливо разглядывая нового хозяина. Том уделил ему взглядом всего несколько секунд, после чего вновь отвернулся и поправил задравшиеся полосатые штаны пижамы. Громко сглотнул, прислушиваясь к ночной тишине. Сегодня ему исполнялось десять лет, и он все еще был один. Никаких родителей. Никаких друзей. Ни-ко-го. Только он и уродливый заяц. Том крепче сжимает челюсти, стараясь отбросить подобные мысли, после чего тянется и, не глядя, хватает плюшевую игрушку, сует ее подмышку и спрыгивает со скрипучей кровати. За прошедшие десять лет он давно смирился с тем, что не нужен в этом мире, по сути, никому. Сначала было тяжело и даже обидно, учитывая, что некоторым детям везло и их забирали, а потом наступило смирение. И примерно в это время идея о высшей миссии обрела четкие очертания. Шлепая босыми ногами по холодному полу, выложенному плиткой, он подходит к высокому деревянному окну и запрыгивает на подоконник. Из щелей дует холодный ветер, и Том ежится, поджимая под себя ноги. Прислоняется лбом к ледяному стеклу, щурясь и стараясь разглядеть в ночной тьме кого-то из прохожих. Город спит. Вдалеке горят несколько золотых огоньков. Слабо шевелятся голые и покрытые снегом корявые ветви деревьев. Эта часть Лондона, отдаленная от центра и запрятанная среди невзрачных бедных кварталов, никогда ему не нравилась. Обшарпанные стены приюта не привлекали внимания. Бледные и худые детишки могли вызвать лишь жалость. Может быть, поэтому их мало кто забирал. А, может, сейчас людям было не до чужих судеб. Все зализывали свои раны и тянули лямки ответственности вверх, стараясь обеспечить семью безопасностью и спрятаться от ледяного ветра безысходности. Том не знает. Он лишь замирает привычно на подоконнике, вглядываясь то в затянутое тучами небо, то щурясь и стараясь рассмотреть тени людских силуэтов, мелькающих в золотых окнах. Все как обычно. Именно так он с раннего детства проводит ночи дня рождения, придумывая в голове красочные картинки, словно живет в семье, его праздник в теплой гостиной закончился, детей отправили спать, пока взрослые, собравшись узким кругом возле елки и камина, тихо и с улыбками вспоминали радостное лицо именинника. Позади в комнате, конечно же, выглядящей совсем иначе, на деревянном столике лежат подарки: дорогие игрушки, наряды и сладости. На теплом махровом ковре стоит большая постель с тяжелым и мягким одеялом. Эта комната личная для маленького хозяина дня, не такая серая и убогая, а раскрашенная теплом, заботой и яркими красками. На столе, замершим вместо пустующей сегодня кровати, лежат аккуратно сложенные детские рисунки, книги и тетрадки, посреди стоит сундук с игрушками, рядом с которым замер отполированный конь, на котором можно покачаться. О таком Том мечтал уже несколько лет подряд. Его маленькое несбыточное желание, о котором он не говорил никому, боясь насмешек. Одна из его любимых игрушек в выдуманном мире, где ему не нужно кутаться в тонкое одеяло, чтобы хоть немного согреться. Где тепло, и камин, разожженный в его комнате, протапливает все помещение от пола до потолка. Том ежится. В приюте очень холодно. За окном начинают мелькать белоснежные блики маленьких снежинок, и он опускает голову, уцепившись взором за одну из них. Смотрит, как, переливаясь на слабом лунном свету, пробивающемуся сквозь густую пелену туч, она несется к земле и оседает в копне волнистых волос какой-то девушки, появившейся из ниоткуда. Том приподнимается на своем месте, хмурясь и непроизвольно расслабляя пальцы, из-за чего заяц бесшумно шлепается на окно. Он отвел глаза от того места всего на несколько секунд. Она не могла появиться так быстро. Словно почуяв его мысли, незнакомка поднимает голову, волосы пересыпаются на ее спину, и глаза, затуманенные равнодушием, скользят по темным окнам приюта. Том чувствует, как что-то новое медленно начинает разгораться внутри, пугающее волнение и узнавание девушки мурашками пробегают по коже, и он замирает, боясь шевельнуться лишний раз. Есть что-то чарующее в ней — то ли задумчивый наклон головы, то ли обреченно поникшие плечи. Есть что-то манящее и сладкое на вкус. Что-то давно забытое. Он сглатывает это со слюной и весь напрягается. Девушка замирает, ее глаза останавливаются ровно на его окне. Лунный блик расцвечивает удивление, мелькнувшее в выразительных чертах. Всего несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Всего несколько секунд, в течении которых по венам Тома струилось непонятное ему тепло. Оно обжигало изнутри, плавило его внутренности и рвалось из хрупкого тела силой, отголоски которой он чувствовал раньше, вычерчивая в голове осознание своей исключительности. Но сейчас все было намного хуже, мощные потоки настигли его, заструившись, словно лава, заставляющая кровь застывать и блокировать канальцы и сосуды, замедлять сердце и сжимать легкие настолько сильно, что он вздоха сделать не может. Что-то особенное, проявившееся именно сейчас, колдовское начало пожирать его тело. Том судорожно старался вздохнуть и ничего не выходило. Незнакомка, комично, словно кукла, склонив голову к плечу, разглядывала его мучения с болью в глазах, наполненных тьмой. Незнакомка была точно такой же особенной. И сейчас она его почему-то ненавидела. Том распахивает рот, впервые за эти мучительные мгновения захватив контроль над своим телом, и хриплый крик слетает с его языка. Жар бьет по коже не только изнутри, но и снаружи, оранжевые блики начинают мелькать в комнате, блокируя доступ кислорода. Тридцать первое декабря. Ночь. Комната приюта пожирается огнем, вырвавшимся из Тома и обхватившим все пространство вокруг. Его тайная мечта тлеет вместе с уродливым настоящим, напряжение, сковавшее тело, спадает, вырвавшись наружу и бросившись бесноваться по бедному имуществу детей. Не помня себя, Том слетает с подоконника и бросается к выходу, морщась и всхлипывая, когда языки пламени цепляют его голые ступни и перекидываются на одежду. Он вырывается из плотных объятий черного и гадкого дыма, кашляя, бьет себя руками по одежде и прыгает, стараясь потушить искры, прожегшие полоски и оставившие ярко-красные болезненные отпечатки на коже. Повыглядывавшие от шума из соседних комнат дети, видя пожар, бросаются прочь, крича и будя весь приют. Голоса сливаются в единый шум, бьющий по ушам, Том прижимается к стене, дрожа и жмурясь. Вокруг мелькают люди, его постоянно толкают и задевают, что-то кричат, тормошат, делают. Все вокруг пришло в движение из-за того, что он сжег комнату. Он позволил своей внутренней магии вырваться и обуять пожаром обиды и боли все вокруг. Он выплеснул весь гнев на то, что даже в свое день рождение был один, на окружающее пространство и себя самого. Он наконец-то осознал глубину собственных возможностей. Мысль о великой миссии укрепилась в его воображении. Мальчик безвольно и устало соскользнул на пол, спрятав голову руками и раскачиваясь взад-вперед. Все болело и ныло. Шум долбил мозг молотком. Лава застывала под кожей. Том обхватил себя руками и сильнее зажмурил глаза, под веками замелькали противные оранжевые блики. Все вокруг пропахло гарью. Воспитательницы в ночных рубашках, растрепанные и перепуганные, выводили детей и пытались потушить огонь подручными средствами, заяц тлел на окне, сиротливо глядя глазками-пуговичками на простирающуюся за стеклом снежную ночь. Сегодня был день рождения Тома, и он открыл в себе что-то сильное и неподвластное объяснению. Сегодня был его день рождения. Сегодня он впервые испугался своего предназначения. Том вздрогнул, когда его вновь задели ногой. Голова безвольно упала на грудь, челюсть запрыгала, и зубы застучали от ощущения холода, пробежавшегося по телу из-за того, что горячая магия схлынула, оставив Тома будто бы в неглиже, но он и не подумал пошевелиться. В голове, перебивая выматывающий гам, звучала мысль, что даже после того, как в его день рождение комната загорелась, о нем никто не вспомнил. Никто его не видел. Задевали, пока убегали и паниковали, смотрели издалека, но никто почему-то не подходил. Будто он дикий волчонок в клетке. Приблизишься — руку оттяпает. Он вновь вздрогнул и вонзился ногтями в кожу. Сознание медленно уплывало. Гам вокруг стихал, оставляя лишь звук приближающихся шагов. Босые ноги шлепали по полу. Прохлада коснулась раскрасневшегося лица Тома, зашевелила его черные спутавшиеся волосы. Смерть опустилась на колени перед братом, не помнящим себя, и бережно коснулась губами его щеки. Ее длинные волнистые волосы стекали заснувшими ядовитыми змеями по черной мантии, перевязанной поясом на талии. В колбе, висевшей на нем, светилась душа соседа Тома, которому было не суждено проснуться сегодня. Она сморгнула слезу и поправила темные пряди мальчика, чувствуя, как не бьющееся сердце вдруг сжалось от сожаления: вся его жизнь и судьба были перекроены по желанию Жизни. Он потерял себя, только появившись на свет, а сейчас полностью решился вступить на новую дорожку, специально прописанную Жизнью. Даже не понимая, он уже подписал себе смертный приговор. А его незнакомка, приходившая каждый год в этот день, могла лишь издалека смотреть, как разваливается мир. Божественное среди людей противоестественно. Шанса на изменение конца истории нет. Либо она просто не может его увидеть.***
Том помнит Смерть досконально. С их первой встречи прошло уже больше одиннадцати лет, хотя он уверен, что намного больше, и она приходила и раньше на его день рождения, взяв почему-то себе это в привычку, но скрываясь. Чем больше он старается вспомнить, тем сильнее ему кажется, что она всегда была где-то рядом в этот день: пряталась в тени коридоров, терялась в пустоте залов Хогвартса, сидела где-то под его сердцем, острым концом иголки теребя рану одиночества. И после того, как она поцеловала его, обдав пылающее лицо ледяным дыханием и став его последним воспоминанием о той страшной ночи, оставившей на коже ног несколько розовых шрамов, Том уже не мог не думать о ней. Смерть отпечаталась ярчайшим образом в воображении, стала самым желанным и самым ненавистным ему одновременно. Таинственная незнакомка с пушистыми волосами и печальными глазами превратилась в его идеал. Стала первым шагом к помешательству. Конечно же, он и не подумал сперва, что она приходила не за тем бедным ребенком, уснувшим навсегда в объятиях огня, а повидаться с ним. Она наверняка и сама не осознавала, что спровоцирует подобный выброс магии, открывшись маленькому мальчику и не растворившись с ветром, как она делала раньше. Смерть впервые стала ему видна, превратившись из незримого ощущения присутствия во что-то настоящее, и это сдвинуло какой-то механизм внутри Тома с мертвой точки. Он впервые ощутил всю мощь собственной силы, с каждым годом только растущей. Впервые выпустил ее часть наружу. Впервые в полной мере осознал, что его идеи о высшей миссии — не бред брошенного ребенка, жаждущего стать нужным и узнаваемым в этом мире, а самое настоящее предначертание. Смерть не пугала его так же, как окружавших магглов или волшебников, одинаково суетящихся и трепыхающихся в сладкой жиже варенья, пока его таинственная незнакомка отмеряла нити их жизней. Они все, как один — маленькие насекомые на ее столе, подопытные кролики, щепки в божественной истории. А он, Том — особенный. Он такой один. Он слабо улыбается и запрокидывает голову. Часы, плотным кольцом обхватывающие его запястье, отсчитывают последние секунды до его нового дня рождения. До момента, когда он переродится, создаст четвертый крестраж и самолично возвысит себя в ранг к высшим. Осталась минута. Щелканье стрелки болезненно бьет по ушам в тишине горной пещеры, найденной им несколько лет назад и припасенной тайным местом для проведения ритуала. Слабого дыхания умирающей и истерзанной жертвы почти не слышно. Она тихо сопит, сжавшись клубком у стены и зажмурившись, стараясь сделать полноценный вздох, но захлебываясь в собственной крови. Дрожащие руки держат искривленный годами и темной магией кинжал, вонзенный в живот. Том чувствует слабое волнение, совершенно не касающееся того варианта, что он может не выжить и будет не в силах переступить черту дозволенного людям бессмертия. Нет, это его не колышет, ведь он — избранный. И в эту ночь Смерть придет к нему лично, а не к жертве, она будет рядом, будет наполнять его своей силой и смотреть с покровительством на то, как он становится на одну с ней ступень. Он протянет ей руку, и она пожмет ее. Они наконец-то встанут друг напротив друга без страха, что Том разбушевавшейся магией разнесет что-нибудь, либо рассыплется прахом смертного, ведь сейчас он до конца перестанет им быть. Он ведет челюстью, слабый порыв ветра треплет черные волосы. Том чувствует, что она здесь. Часы показывают полночь. Не подавая вида, что он уже ощущает ее, краем глаза замечает тяжелую копну волос, бледные руки, обнимающие хрупкие плечи, скрытые за черной мантией, он разворачивается на пятках и приближается к своей жертве. Услышав его тяжелые шаги, она распахивает обезумевшие от боли и страха глаза, старается раскрыть рот и закричать, но вместо какого-либо звука из нее лишь льется густая струйка крови, смешанная со слюной. Качнув головой и подавив отвращение, Том опустился перед девушкой на колени и потянулся за палочкой, оставленной в заднем кармане брюк. Смерть позади него склонила голову, заинтересованно (о, он уверен) принявшись разглядывать происходящее. Он чувствовал ее. Он набирался сил в ее присутствии. И если бы только он сразу понял возможности, открывшиеся перед ним после той злополучной ночи, если бы не испугался, замкнувшись в себе и не позволяя даже капельке тепла выйти вон из организма до прихода Дамблдора, все могло бы сложиться по-другому, и он давно стоял рядом с ней, чувствуя, что они равны. Но следующие несколько лет он шугался того, что слышит жизни людей и каким-то образом чувствует подходящих к погибели, боялся обмолвиться об этом, поняв, что другие волшебники лишены подобной возможности. Он говорил со змеями, а окружающие шептались, считая это проклятием, он очаровывал одной лишь улыбкой, открыв в себе новые возможности для общения с людьми, а они легкомысленно велись на проявившийся шарм. Мерлин, он будто бы превратился в опасный магнит, капкан для рядовых существ, и сам испугался того, что возвысился над ними, сделав новый шаг навстречу величию. Навстречу Смерти. Резким движением он выдергивает нож из магглы, лишенной памяти, после чего, не позволив себе задуматься и на секунду, шепчет заклинание, блокирующее ее сознание. Для удачного проведения ритуала он не может убить ее раньше времени, либо постараться облегчить боль, так что единственное, что может сделать Том, чтобы хоть немного помочь ей в последние мгновения жизни, так это отключить понимание происходящего. Он последний раз глядит в исковерканное и запачканное лицо, бледные, почти прозрачные глаза и сомкнутые зубы, после чего подносит конец лезвия к коже и принимается выводить руны на обнаженном теле. Живот магглы дергается в рваных вздохах, он шепчет сложные формулы, стараясь успеть до того момента, как она отключится навсегда. Смерть позади начинает нервничать, краем уха он улавливает шлепки босых ног, но не оборачивается и не отвлекается. Осталось совсем немного, и она больше не исчезнет. Еще чуть чуть — быстрый рывок небольшого куска кожи умирающей, который он запихнул в рот, силой заставляя себя проглотить и не выблевать обратно, удар ножом в самое сердце и окончание формулы. В следующее мгновение он заносит лезвие над собственной рукой и делает несколько надрезов, повторяя часть рун, после чего сцеживает кровь на крестраж. В глазах мутнеет, и дикая боль разрывает изнутри. Его искорёживает и выгибает, пещера сотрясается от грудного крика и хруста костей. Он выгибается под неестественным углом, задевая безвольное тело испустившей последний выдох магглы, крестраж отлетает в сторону, трясясь и нагреваясь. Дикая боль сжигает изнутри и проносится по венам, Тома будто ломает на части, режет ножом и бросает в кипящую лаву. Слезы выступают в уголках глаз и паром поднимаются к темному потолку, кровь стекает струями на землю и впитывается в нее. И посреди всей вакханалии его чувств, ужасающей боли, в агонии которой он бьется, ухватившись за край своего сознания и боясь превратиться в сумасшедшего от испытываемых чувств, которые нормальный человек даже не сможет вынести, он чувствует холодное прикосновение чужих ладоней к пылающей коже щек. В один миг все исчезает, и он словно падает в пелену невесомости. Черная струйка оторвавшегося кусочка души вырывается из его груди и трепещущей ниткой ползет к новому хранилищу. Том безвольно падает на колени Смерти, и ее слезы капают ему на лицо, мешаясь с кровью, текущей из его покрасневших глаз. Кожа прилипает к костям, он тяжело дышит, весь трясется, словно в лихорадке. Но он рядом с ней. На равных. Она гладит его лицо, стараясь хоть немного облегчить испытываемые чувства. Трясется от сдерживаемых слез и бережно сцеловывает капли его пота, смешавшиеся с кровью. Она рядом с ним, будто они кружатся во сне, сбежав из его кошмара. Все, что он делал для нее, наконец приобретает смысл, и Том закрывает глаза, уверенный в том, что почти добился того, к чему шел. Осталось совсем немного. Но на утро Смерти больше нет. Он старше на еще один год и… …и не чувствует ничего, кроме кровавого желания найти ее и вернуть обратно любой ценой, попутно выполняя свою высшую миссию: уничтожая этот чертов мир.***
Смерть упорхнула из пещеры, словно птица, сорвавшись с места и бросившись вон. До нее вдруг дошло осознание, что своими появлениями, попытками хоть как-то поддержать того маленького мальчика из приюта и не дать ему остаться в одиночестве, она лишь приблизила желание Жизни к осуществлению. Она появилась и каким-то образом пробудила божественную магию в нем, подтолкнула к скользкой дорожке сумасшествия и желания подчинить себе весь мир, попутно уничтожив его. О последнем мальчишка наверняка не догадывался, но Смерть, знающая о планах брата и понимающая, что он наверняка внушил их неразумному младенцу, содрогалась от мысли, что стала отправным пунктом для гибели людей. Ее любимые игрушки были в опасности, а она понятия не имела, что с этим делать. Поэтому, когда медлить уже было нельзя, и она своими глазами увидела, до чего дошел Том, она решила, что лучше всего будет просто исчезнуть. Присматривать издалека, молчаливо принимая плоды его трудов и дожидаясь часа погибели с немой надеждой, что ее уход сейчас изменит ход событий. Как странно, она, высшая, а не может поменять судьбу людей, хотя раньше, играясь, вертела их жизнями так, как хотела. Слабая безвольная девчонка, отнимающая души и приносящая боль. Отражение печали, проклинаемая горечь и скорбь. Как бы она не хотела помочь — всё всегда идет наперекосяк. Так почему бы хоть раз в жизни не уступить брату и не послушать его? Все же, он старше. Он умнее. Он уже проживает человеческую жизнь. Ничего уже не поменять. И Смерть больше не будет пытаться. Она решила просто раствориться и навсегда исчезнуть. Появляться легкой дымкой, не задерживаясь, когда он устраивает кровавые манифесты убийств и всячески приманивает ее, дразняще избегать любого появления неподалеку и переступать черту этого мира ровно в тот момент, когда он замечает ее присутствие. Помешавшийся очаровательный мальчишка вырос и принялся достигать той цели, что стояла у него в главе угла, попутно решив добраться и до нее. Брат и здесь оставил себе в качестве напоминания доводить младшую сестренку и развлекаться, как он любил это раньше, выведением ее на эмоции. Жестокая Жизнь издевается над всепрощающей Смертью. Происходящее кажется сюром. Смерть просиживает годы в саду, заново взращивая деревья и аккуратно пересаживая все новые и новые души людей на пожухлые кроны, помогая распуститься все новым и новым ярким цветам. Опустевшее огромное пространство перестало пугать своей пустотой, заполненной лишь стелющимся по земле туманом; для золотой птички, чье крыло, не восстановившееся полностью после удара, появились работа и новый дом. Смерть занималась тем, что поддерживала порядок в их с братом мире, преклоняла колени перед рекой времени, из которой они оба вышли, и присматривала за одним из ее посланников на земле — длиннобородым стариком, наблюдавшим за Томом в школе. Уж он наверняка догадался о его происхождении, но хранил молчание, не имея права вмешиваться в дела высших. А она могла вмешаться, имела полное право, но почему-то сдерживала себя. Проводила ладонью над водой, заставляя время показывать ей Тома, наблюдала за ним долгими часами, все больше и больше разочаровываясь в брате и запрятанной в нем жестокости. Казалось бы, куда дальше, ведь кому, как не ей, знать о его повадках, но Смерть все же надеялась увидеть благородство хотя бы в его человеческом обличье. Только вот, ее надежды вновь и вновь превращались в прах. А потом помешавшийся брат, уже подошедший к достижению цели, решил напасть на ребенка. И что-то внутри переломилось. Смерть переступила через себя, с головой нырнув в человеческие дела. Она встала между женщиной и вспышкой смертельного заклинания, из-за чего оно, все же пройдя насквозь и уничтожив волшебницу, отрекошетило в Тома. С криком вырвались отчаяние и разочарование, она подняла руки в воздух, готовая загородить собой младенца и прекратить наконец бесчинства брата, но это не потребовалось — его тело пало пеплом на землю, и душа, искаженная злостью, унеслась прочь. Создавший крестражи, он не мог умереть и вылить свою ненависть на сестру, не мог вспомнить свое начало, но возвращение Смерти, которого он добивался столько лет, что-то сдвинуло в его памяти, и последние отголоски рассудка полетели к чертям собачьим, ведь обычный человек никогда не будет равен божеству. Каким бы сильным и одаренным он не был, все равно два мира не должны соприкасаться. А брат с сестрой почему-то все никак не могли это запомнить. Ставили спектакли, играли друг у друга на нервах, ради шутки и развлечения проживали то одну человеческую жизнь, то другую, вечно настигая друг друга и притягиваясь, словно две половинки одного целого. Смерть всегда становилась его целью, Жизнь — ее помутнением. И в этот раз несколько воспоминаний пронзили мозг Тома, просочившись через тонкую щель между его человеческой жизнью и божественной, показывая их с сестрой детские образы. Они развлекались и игрались с силами, которыми были наделены, вечно ссорились и мирились, пытались корявыми неумелыми ручонками создать идеальный мир. В его мозг просочилась нежная любовь к утерянной младшей сестре, смешавшаяся с ненавистью и одержимостью. Главная идея, цель его жизни вышла на первый план. И когда он возродился и осознал, что все идет коту под хвост, и Смерть больше не появляется, он даже не чувствует ее тайного присутствия при убийствах, шестеренки слетели со своих орбит. Том Риддл в Волдеморте умер. Миссия Жизни, с которой он прибыл в этот мир, провалилась. Наверное, это произошло в тот миг, когда, разбирая завалы, Смерть нашла его пророчество, оброненное случайно во время прихода: хрустальная капля покоилась на земле и слабо светилась, дожидаясь, когда ее вскроют. Осторожно коснувшись трепещущей водной глади, она почувствовала, как буквы через палец проникают в мозг и формируются в понятные ей слова. Жизнь уже давно предрек, что человечество будет погублено людьми. Именно поэтому он решил стать тем, кто все это закончит. Но на каждого дьявола находится скорбящая. Человека может остановить только человек. И Смерть, наконец, исполнила то, что от нее было нужно: скрывшись в ту ночь из дома и чувствуя в себе силы и желание все изменить, она перенесла свою душу в маленькую девчушку, родившуюся недавно. Выдвинула в ее жизни главную цель. Слилась с ее сознанием. И вот, снова в день рождение — дрянной праздник — Том нашел ее. Увидел вновь, вспомнил устало подружку Избранного мальчика, выжившего в треклятый Хэллоуин, скучающе скользнул по ее суровому и озлобленному лицу взглядом, встретился с печальными оленьими глазами и прочертил дорожки пушистых волос. А потом вдруг приподнялся на своем троне, внимательнее вцепляясь взором в ее облик. Что-то знакомое шевельнулось глубоко внутри. В глазах Гермионы Грейнджер стояли слезы. Она была перед ним на коленях, пойманная в его день рождения во время бегов, каким-то образом сумевшая отвлечь егерей и благородно бросившаяся на них, отдавая себя вместо Поттера, давая ему несколько лишних мгновений на то, чтобы скрыться. Она была полной копией его давней подруги — Смерти. Она была той незнакомкой, что, испугавшись их равенства, постаралась исчезнуть из его жизни. Она была его помешательством. Она была таким же человеком, что и он. Струйка крови текла из ее носа, пачкая пухлые губы, приоткрывшиеся, когда она сделала тяжелый свистящий вздох, поморщившись: кажется, ей сломали несколько ребер. Зажегшееся узнавание в глазах, непонятное ей, скрылось искоркой на шоколадных радужках. Волдеморт рявкнул, чтобы все убрались вон, после чего, медленно приближаясь, словно боясь вновь спугнуть ее, сделал несколько шагов навстречу Смерти. Осторожно коснулся ее затылка и зажмурился, чувствуя, как приятное тепло растекается по телу. Она была его желанным призом и больше никуда не могла сбежать, загнав саму себя в ловушку. Он осторожно опустился на пол перед ней, жадно разглядывая заплаканное и враждебное лицо. Она не шелохнулась, только сжала плотно зубы, явно сдерживая себя, чтобы не плюнуть ему в лицо. От нее разило ненавистью и чем-то знакомым, щемящим давно переставшее биться сердце Волдеморта и возвращающим его к тем моментам, когда он был Томом Риддлом, знавшим о пощаде и умевшим чувствовать. Он бережно коснулся ногтем ее подбородка, заставляя приподнять голову и продолжая всматриваться в знакомые черты, будто стараясь восполнить пробел в долгие десятилетия, во время которых она старательно бегала от него. — Ну здравствуй, птичка.
