Когда

Когда кажется, что хуже быть не может — всегда находится, куда падать. Шото убеждается в этом снова и снова. И снова. И снова. И не только Шото. Последние два года дно пробивается с завидной регулярностью, и те, кто с очаровательной наивностью говорил, что «пережили Джаку — переживём и всё остальное», давно уже раскаялись в своей невольной, но от того не менее наглой лжи. Восприятие времени смазано до цветных полос и пятен. О том, что на дворе уже апрель, Шото знает только потому, что пару недель назад ему прислали диплом. А ещё потому что совсем недавно была мрачная годовщина — два года с Однодневной Войны. Некогда заветные чёрные тубусы они получили по почте. Шото вместе с отцом и Огненной Эскадрой был на зачистке в Осорезане. Мидорию должны были командировать вместе с силовиками в Аомори, но теракт близ торгового центра Васука спутал все планы, часть силовиков — помоложе, порезвее — оставили разгребать последствия. Условно-бесплатная акция «почувствуй себя могильщиком», как это называет Камиджи. После такого дня доставленные на ресепшен гостиницы дипломы их интересовали меньше всего. В последний раз они были в школе полтора месяца назад, а экзамены сдавали удалённо — Шото и не вспомнил бы, если бы отец не выделил им обоим несколько внеплановых выходных с наущением «хотя бы сделайте вид, что вы пока ещё школьники». Отец отреагировал неожиданно сентиментально, предложил отметить. Вернее, как — «предложил». Проставился, причём не мелочась. Расквартировали их в гостинице возле агентства Штормового дуэта, с которым в этот раз сотрудничало агентство Старателя. Отец всегда очень щепетильно относился к логистике и комфорту своих сайдкиков и стажёров, остался верен себе и в этот раз. Шото даже не удивился, когда в номер — собрались у него — принесли джунмай дайгинджо. Вернее, удивился бы, окажись это что-либо уровнем пониже. К спиртному он не привык, как не привык и Мидория — они оба закашлялись и скривились, хотя, пожалуй, ничего такого уж неприятного было, разве что немного обожгло глотку. Уж Шото, с полгода назад освоившему «дыхание дракона», точно было не привыкать. Хотя, в общем-то, они оба были несовершеннолетними, но когда герой номер один предлагает церемониальное саке — отказываться некомильфо. А послевкусие было даже приятное, немножко вишнёвое. Со странной, скорее воображаемой горечью. Отец выпил с ними первую саказуки, помолчал, поздравил с «теперь уже официальным» вступлением во взрослую жизнь и, тяжело вздохнув, оставил их наедине. Шото так и не понял, пили они за выпуск или за упокой тридцати семи жертв теракта. Их хватило всего на три крохотные порции, после чего Мидория потянулся за яблочным соком, а сам Шото — за зелёным чаем. Взрослые из них получались так себе. Они снова расквартированы, на этот раз в… в… где-то на востоке Йокосуки. В принципе, все дела в этом секторе уже завершены, и можно было бы вернуться в родное агентство — не так уж и далеко, в самом деле, — но все слишком выдохлись, всех потрепало, Онима, хоть и бравирует, и даже отбился от врачей и их просьб остаться в больнице хотя бы до утра, но всё-таки цепляется за стены и плечи близстоящих, опасно покачиваясь, и отец распоряжается всем загрузиться в гостиницу. Редкие попытки возразить настолько неубедительны, что отец вовсе не обращает на них внимания. Кому ещё нужна медпомощь — за медпомощью, кому не нужна — спать, завтра отбываем вторым утренним шинкансеном. «Спать» не получается, хоть Шото и пытается. Он уже давно не новичок, его даже не колотит после адреналиновых каруселей, но упасть и уснуть после мясорубки, какая была сегодня, всё равно не выходит. Шесть жертв среди цивилов, четыре горстки пепла среди злодеев. Обычно помогает проветриться. Проветриться — это идея. Это вариант. Им выделили целый этаж практически пустой гостиницы. Шото удивился бы, разгар туристического сезона, обычно в это время гостиницы битком набиты, — только вот сейчас ни разу не «обычно», уровень преступности такой, что мирные жители безо всякого комендантского часа после заката на улицах носа не кажут. Им выделили целый этаж — и ни в бесконечном холле, ни в зонах отдыха ни души, ни одной полыхающей души из почти сорока. Что и логично, в общем-то, все спят или хотя бы пытаются. Шото тоже. Пытается. Поэтому ему нужна терраса — свежий ночной воздух, солоноватый от шумящей совсем рядом морской воды, звёздное небо — какие, к чёрту, звёзды, с таким-то световым загрязнением? — шум сверчков и трассы, ещё какая-нибудь ерунда. Что угодно, чтобы отвлечься от навязчивого гула в голове. — Не спится? Шото не вздрагивает только потому, что слишком устал. Не он один не может уснуть в эту ночь, стоит ли удивляться. Не стоит. Шото почти ничему не удивляется, отвык. Почти любое впечатление всё равно сводится к сухому анализу, заносится на соответствующую полочку во внутреннем архиве и немедленно начинает припадать пылью. — Тебе тоже, — Шото приветственно кивает опёршейся на перила террасы фигуре и щурится, пытаясь привыкнуть к ночной синеватой дымке. Смысл приветствовать, впрочем, если они с Мидорией вместе патрулировали, а затем и зачищали юго-западный округ с самого… полудня, кажется? С перерывом на больницу прямо перед расквартированием. А до этого с рассвета были на связи с координаторами, а до этого… Да чего уж, на работе они рядом почти двадцать четыре на семь, Шото видит Мидорию чаще, чем своё отражение — а в городах из стекла и металла это дорогого стоит. Шото видит Мидорию чаще, чем своё отражение — и ему не нравится то, что он видит. Мидория увит бинтами и повязками. Опять. Сам Шото выглядит не лучше, только ему до этого нет дела. Если бы его заботили собственные внешний вид и репутация — он бы сиганул с крыши ещё два года назад. Иногда, изредка, Шото думает, что это был бы не худший вариант. А затем смотрит на высвечивающееся на экране смартфона «в воскресенье семейный ужин, приходите с папой к шести», смотрит на Мидорию — и ненавидит себя за такие мысли. Шото страшно. За него. Такого. Мидория слишком отчаянный. Он побеждает, потому что бросается в бой, не оставляя силы на отступление. И это правильно, это по-геройски, это… ...безрассудно. Никто не посмел бы упрекнуть Шото в трусости, но небо свидетель — он боится. После всего, что они уже пережили вместе, после всего, что им пришлось вынести, он боится, что каждый день может стать последним. Не для него — на себя ему плевать, хоть это и неправильно, — для Мидории. Хотя, если подумать, то косвенно это и за себя переживание. Шото совершенно не скрывает своего к Мидории отношения — ни от самого Мидории, ни от остальных, ни себя не обманывает. Наверное, нет такого человека среди их общих знакомых, который не знал бы, что Мидория для Шото — особенный. Особенный друг, особенный человек. Об этом все знают, но никто не говорит вслух. Особенно Мидория. Это своего рода негласное, неписаное правило. Наверное. Наверное, это как безнадёжный диагноз. Когда все, включая пациента, знают, что чуда не будет, но озвучить это не решаются, как будто правда верят в магическую силу слов, как будто боятся, что мироздание, услышав сказанное, высечет его в камне. Мидории почти девятнадцать. Он не спешит открывать своё агентство — уже обсуждали, и с отцом тоже. Глупо отрицать, что в этом плане он спец, каких поискать: тридцать лет вести немаленькое агентство — шутка ли. Шото, впрочем, тоже не спешит, хотя отец и настоял, чтобы они оба числились самостоятельными единицами, пусть даже без агентства, автономно, но не сайдкиками. Так лучше для рейтингов, для репутации. Свободы действий, опять же. Не то чтобы они чудили, и даже не в субординации дело, а просто в здравом смысле — они оба признают авторитет и опыт Старателя как героя и лидера. Другое дело, что при таком раскладе ответственность за принятые решения и их последствия ложится на них, а не на бывшего наставника и — немного смешно — работодателя. Для Мидории это очень существенно. Шото знает, что это связано с его причудой, его наследием и тем, что Бакуго называет «грёбанной красной нитью, связавшей Деку и Шигараки, чтоб вы оба в ней уже запутались и удавились». В этом пожелании Шото его не поддерживает, но с общей сутью согласен. — Полуночничаем, — констатирует Шото, облокотившись на перила в метре от Мидории. Тот салютует ему алюминиевой банкой. Шото щурится. — Кальпис? — Кофе. — Нет бы отдохнуть, — Шото качает головой и сам себе напоминает брюзжащего старика. Это немного смешно. Совсем немного. Просто он беспокоится. — Да нет. Это лёгкий. И без кофеина. Вкусно, — Мидория протягивает ему бежево-коричневую банку и Шото почти приходит в ужас — на блестящем алюминиевом боку красуется его лицо. Съёмку рекламы вспоминать не хочется — весь законный выходной был потрачен на показавшуюся ему бесконечной фотосессию, слишком уж экзальтированного фотографа хотелось удавить, а от пахнущей розовой водой визажистки чесался нос. Кажется, в тот день Шото понял, почему отец с крайней неохотой соглашался на участие в какой бы то ни было рекламе. Исключительно редко, и только под влиянием совместных слёзных мольб своего пиар-менеджера и Ястреба. Тоже своего. — Да и всё равно не усну. Будешь? От предложенного кофе Шото всё-таки не отказывается. Их обоих не назвать заядлыми кофеманами, и они предпочитают один и тот же вид. Самый сладкий, со сгущёнкой и какао. Скорее сироп, чем кофе. Всего и разницы, что Мидория любит тёплый, почти горячий, а Шото — холодный, чтобы льдинки звенели, ну да у всех свои предпочтения. — Ты сегодня сам не свой, — комментирует Шото пару минут спустя. Они смотрят на ночной город и рыжеватую луну, стыдливо прикрывшуюся ночнушкой облаков, провожают глазами редкие машины и слушают близкий шум прибоя — почти идиллия, если пренебречь тем, что их сегодня едва не перемололо в фарш — физически, а морально, пожалуй, всё-таки перекрутило. — Думаешь? Это слишком знакомо. Шото как будто возвращается на два с половиной года назад, они снова сидят в столовой, между ними Иида и неловкая пауза, а у Мидории большая тарелка кацудона в руках и ком в горле. У Ииды хлопот по горло с агентством брата — теперь уже его агентством. Они не виделись почти два месяца. — Вижу. Если тебе нужно поговорить… Мидория мотает головой и приклеивается взглядом к рекламному щиту охранных систем с курносым голубоглазым лицом в половину изображения. «Охранные системы «Лемиллион» — непроницаемая защита». — Мне некогда размениваться на рефлексию, — со слышимым усилием отвечает Мидория. — Моё дело — спасать жизни. — Значит, я буду оберегать твою. Это даже улыбкой не назвать, но Шото слишком вымотан, чтобы подбирать подходящее определение гримасе, исказившей лицо Мидории. Несколько минут они молчат. Свежий воздух, сверчки, шум ночи, неровное, чуть с присвистом дыхание. Квази-безмятежность. — Мидория? — всё-таки нарушает тишину Шото. — Просто усталость, я… — Я такое уже видел. В твою первую официальную стажировку. Только, думаю, теперь я знаю тебя намного лучше, и можешь не рассказывать мне, что всё в порядке. Неубедительно. Если тебя зачистка подкосила — это нормально, мы все живые люди. Судорога, вот. Это больше похоже на судорогу, чем на улыбку. — Насколько же у меня всё плохо, если ты упрекаешь меня в безэмоциональности… — Не в безэмоциональности, а в эмоциональном запоре, — припечатывает Шото. Мидория издаёт странный мяукающий звук — то ли икает, то ли давится воздухом. — Боюсь спросить… — Когда улыбка для проформы, у тебя глаза не улыбаются, — Шото пожимает плечами. — Вот как сейчас. Доходит примерно до носа и там останавливается. Смешок звучит нервно и неестественно. В этом весь Мидория — привыкший взваливать на себя заботу обо всех в радиусе досягаемости, но совершенно не умеющий принимать заботу о себе самом. — Это были неуютно точные наблюдения. Особенно для тебя. — Нормально проявлять повышенное внимание к человеку, который тебе нравится. Где-то на террасе истошно орёт желающая немедленно размножиться цикада, и это настолько комично и по-мультяшному, что Шото было бы смешно, если бы ситуация к этому располагала. — Тодороки-кун, формулировки… — Что с ними не так? Канцелярит? — Не только... — Но это правда. Мидория что-то беззвучно бормочет — слишком тихо, чтобы расслышать, и вокруг слишком темно, чтобы прочитать по губам. Вздыхает. — Тодороки-кун, ты в курсе, что когда о человеке говорят «нравится», то подразумевают обычно романтическую симпатию? — Да. Мидория закрывает лицо ладонями и несколько раз шумно вдыхает и выдыхает. — Сейчас не самое лучшее время для признаний. — Знаю. Просто к слову пришлось. — Ты совершенно не романтик, да? — Наверное. Если хочешь — научусь. — Научись говорить человеческим языком, — нервно фыркает Мидория и трёт переносицу. Шото продолжает смотреть на него с непроницаемым лицом. — У меня только японский и английский на выбор, плюс ещё язык жестов и морзянка. Мидория вхолостую открывает и закрывает рот — Шото протягивает ему банку, почти на автомате подогрев оставшееся содержимое, и Мидория делает большой глоток, не иначе как чудом не подавившись. — Тодороки-кун, шутка затянулась. — Это не шутка. У Мидории больные красные глаза, и явно не от того, что кофе пошёл не в то горло. Шото достаточно хорошо его знает, чтобы по бегающему взгляду и мелко подёргивающимся пальцам прочитать суетливые попытки подобрать слова. Шото знает, что Мидория старается держаться с ним… Деликатно, что ли. Не только Мидория — все. Даже Бакуго. Хотя уже два года прошло. Шото не настолько хрупкий, всё, что в нём сломалось в Джаку, уже давно срослось. Насколько прямо или криво — это уже вопрос отдельный, но срослось же. Если отец пережил — то и он сможет, на этой мысли и держался. На этой мысли и на поддержке близких. Спасибо Мидории. Много кому спасибо. Но ему в особенности. — Тодороки-кун, не думаю, что ты понимаешь, что такое «симпатия» или… — начинает Мидория, но обрывает себя на полуслове. — Извини. Резко прозвучало. Я не это имел в виду. — Я говорю только то, что думаю и чувствую, — пожимает плечами Шото, и отчего-то ему легко и немного щекотно в груди. Мидория смотрит на него вопросительно, до состояния алюминиевой гармошки сжимая в руках банку от кофе. — Это странное, мягкое чувство, завязанное на одном человеке. Если попытаться описать… — Шото стучит пальцем по щеке, подбирая слова. — Просто желание, чтобы у этого человека всё было хорошо. Ощущение комфорта и тепла, когда он рядом, когда он в безопасности. И даже просто от мыслей о нём. У меня есть друзья, немного, но есть, и им я тоже желаю только хорошего, но это другое. Тут намного больше всего. Как-то так. Они никогда не говорили об этом вслух, но сейчас середина ночи, они устали от не самого простого рейда, пьют неописуемо сладкий кофе из одной банки на двоих, и Шото неожиданно легко говорить откровенно — и выводить на встречную откровенность Мидорию. С ним легко быть искренним, и Шото думает — надеется, нет, почти уверен, — что эта дорога с двусторонним движением. У Мидории полыхают скулы и кончики ушей — так сильно, что это заметно даже в ночной синеве. — Как ты только от смущения не сгорел… — голос Мидории звучит до того глухо, что шумную цикаду хочется пристрелить. — Я никогда не смущался говорить то, что чувствую. Цикада замолкает так резко, что несколько секунд от воцарившейся тишины звенит в ушах. — Можно я отвечу тебе, когда мы все выживем? — тихо просит Мидория, прикусывая губу. — Мне нравится, что ты говоришь «когда». — Если… — Нет. «Когда». Скоро. По тому, как дёргается лицо Мидории, видно, что слова Шото бьют в цель. Не то чтобы он планировал ударить или подстрелить. — Когда всё закончится — я обязательно отвечу, — говорит Мидория, низко опустив голову. Его голос звучит сипло и сдавленно. — Я подожду. Столько, сколько потребуется. Мидория судорожно кивает. Молчит. Шото не видит его лица, но знает, что Мидория плачет. Плачет так, как научился в последние месяцы — беззвучно, ни вздоха, ни всхлипа. Каменное лицо и текущие по щекам слёзы, утереть рукавом — и никто и не догадается. Только Шото догадываться не надо, он знает. Он прекрасно знает, что даже героям иногда надо плакать. Поэтому сделает всё возможное, чтобы заветное «когда» наступило как можно раньше.