импульс

В половину четвёртого звонко залаяла собака. В пять с небольшим даже сквозь закрытое окно раздавались громкие матные песни и звоны бутылочным стеклом. Песни орали упорно, настойчиво, ещё и верхние ноты вытягивали охриплыми голосами, ни дать ни взять концерт популярного высокооплачиваемого исполнителя, а Райлан как безбилетник прошёл. Правда, по всей красоте оценить навыки пьющего соседа с пятого этажа и его друзей-собутыльников не вышло — слишком спать хотелось. Тем более без пятнадцати шесть в квартире сверху уже начал раздаваться звон посуды, шум воды и голос тёти Маши, которая с завидным упорством поднимала мужа на работу. Поднимала хорошо, даже Райлан слышал. Успел ещё раз проклясть себя, квартиру, подъезд, соседей, дядю Мишу с его большой страстью к распитию алкогольных напитков и парочку подростков, до середины ночи сидевших во дворе под унылое бренчание гитары. Утро понедельника, мать его. С середины декабря ощутимо похолодало и, с видимым трудом сдирая собственную тушку с кровати, Райлан неожиданно тоскливо жаловался собаке на лютый холод, на температуру, опустившуюся почти к минус пятнадцати, на крепкий толстый слой льда на асфальте и отсутствие снега. Разве это нормально — двадцатые числа декабря, а снега будто не особо совестливый дворник песочком посыпал? И ещё эта обледеневшая земля, шаг влево, шаг вправо — поздравляю, вы на шпагате. И с коленями отбитыми. Собака смотрела на него внимательно, почти кивала на каждое «заебало» и постукивала хвостом по полу. Райлан вздохнул, потрепал животное по голове и с грустным видом выпроводил его из комнаты: всем в этом мире от него была нужна только еда, даже псу. И посочувствовать нормально не смог, а терпеть эти преданные голодные глаза сил уже не было. Силы были только на упасть в позу трупа и проспать так до самого вечера, но зачёт по лингвистике, стоявший в расписании в восемь тридцать утра, намекал, что вариант действий у него сейчас только один: собираться, кормить собаку (желательно ещё и себя, иначе действительно скоро окочурится на одних энергетиках) и, проклиная всё на свете: погоду, преподов, деканат, высшее образование, уклад жизни и её саму, ехать в универ и с умным видом отвечать в аудитории под взглядом Александра Николаевича. Это, правда, если он хотел автомат по лингвистике. Автомат он хотел. Пришлось приводить себя в порядок, с самым страдальческим видом разматываться из одеяла и сразу же натягивать на себя носки. Две пары. Ещё и махровые сверху надеть, холодно — невозможно. В ванной Райлан приложил остаток усилий и смог умыться, даже не заснув. Одна из самых предательских вещей в холодной погоде это попытки согреться под тёплой водой: руки суешь под кран да так и застываешь на последующие десять минут, втыкая сонным взглядом в никуда. Потому что ледяные пальцы это отстой, даже не функционируют нормально, а тут и вода приятная, почти горячая, и греет так замечательно, что жить даже хочется. Всего на несколько секунд хочется, но ведь хочется всё-таки. Потом вспоминается что меньше чем через час придётся тащиться в мороз по улице и желание к жизни как-то угасает. Ничего, ему и этого достаточно. Долго погреться не получилось: время ненавязчиво шло, да и бешеный счёт за воду по меркам нищего студента получать не хотелось. Из подручных средств на погреться оставались только колючие шерстяные свитеры, которые Райлан всегда не особенно любил. Сейчас, правда, неожиданно воспылал по отношению к ним особой нежностью и поблагодарил прошлого себя, что всё-таки захватил их, когда уезжал из дома. В джинсы влезать не хотелось, но сравнив их с обычными брюками он здраво рассудил, что в джинсах определённо будет теплее. Повседневная рубашка вообще показалась ему какой-то тонкой — под такую и внутрь что-то надевать нужно, и толстовку сверху, и свитер. Ещё и пиджак можно было нацепить. Обошёлся кофтой с длинными рукавами и свитером. Ну и что, что не деловой стиль: он лучше так походит, чем потом будет спускать всю немногочисленную стипендию и зарплату с репетиторства на терафлю с парацетамолом. Лечиться ныне дорого, а умирать — ещё дороже. На кухне, при внимательном рассмотрении холодильника, выяснилось, что умрёт он гораздо быстрее от голода, чем от болезни: на остатки еды без слёз взглянуть было нельзя. Если, конечно, два полузасохших мандарина, слипшийся в непонятную массу рис и полупустую банку адреналин раш можно назвать едой. Если так, то Райлан вообще Юлий Цезарь, не иначе. — Сполох, фу, — недовольно фыркнул Райлан, отпихивая собаку ногой. Отпихиваться та не желала, а с упрямостью продолжала тыкаться носом в тарелку с рисовой кашей, которая выглядела как клейстер, пытаясь понять, съедобно это или нет. На взгляд Райлана съедобной она определённо не была. Ещё и как всегда посуду хрен отмоешь от неё, намертво прилипнет и только с боем отдерётся. — Ну-ну! Рис, провожаемый преданным взглядом пса, он спрятал на одной из полок. Не сейчас, потом отмоет. Сейчас он.. да, сейчас он опаздывал на метро. — Ты у меня дождешься, будешь педигри жрать, — сощурившись, выдвинул Райлан обвинения собаке. — Корм свой дорогущий, на который я днями-ночами зарабатываю, он, значит, через не хочу ест, а тут при одном взгляде всё смести готов! Ты зараза, Сполох, слышишь? Сполох не слышал, он внимательно следил за тем, как Райлан наполняет его миску из шуршащего пакета, слегка высунув язык. Райлан вздохнул: легче до Марса достучаться, чем до этого пса. Погода, конечно же, решила отыграться. То ли за плохое утро, то ли просто настроение было гадким, когда единственное желание — это делать всем подлянки. В чём был виноват он, Райлан, правда, не понял: возможно, это из-за вчерашней ссоры с соседкой, когда он настоятельно просил её не греметь посреди ночи посудой, убавить нудный шансон из старого магнитафона и уменьшить активные передвижения по квартире. Тётка его слов не поняла, хлопнула дверью прямо перед носом измученного зачётной неделей студента и продолжила заниматься своими делами. Райлан только от души пожелал навернуться ей сегодня на льду и махнул на соседку рукой: готовиться к сессии так было труднее, но он жил в общаге начиная с первого курса, поэтому лишь привычно воткнул наушники с тихой музыкой и засел за конспекты. Дул несильный ветер, гоняя мелкие бледно-прозрачные снежинки, закручивал их в непонятые спирали, такие, что даже направление не отследишь — всё сливалось в серовато-белоснежный вихрь с беспорядочно мельтешащими движениями. Снежинки попадали в глаза, падали на лицо, оставляли влажные следы на щеках, намочили ресницы, превращая их в слипшиеся паучьи лапки. Такие обычно бывают у Нолы, когда она перебарщивает с тушью. Или специально рисует, кто её знает. Бело-сизые облака медленно плыли по небу; солнце, выглядывая робкими светлыми лучами, только морозно оглаживало продрогший до белизны город и не грело совсем. Как обманка, словно красивая пестрящая девушка с широкими браслетами из золота, длинной юбкой и кучерявыми волосами — да, подумалось Райлану, у солнца обязательно должны быть кудрявые волосы. Такие, чтоб светлые, оттеняющие яркий наряд; со спутанными прядями, взлохмаченные, которые под лунным светом серебром отливают; улыбка широкая, растянутая; расцветающие рыжие веснушки на коже, как звёзды сияющие, зажжённые, горящие. Он помотал головой, отгоняя навязчивые мысли, взглянул на здание метро и решительно двинулся к нему. С таким же рвением поскользнулся, проехавшись ногой по льду и растянулся на снегу, чувствуя, как саднит губу и тупо ноет колено. Блядская зима. Блядское утро, блядское метро, блядский универ, блядский город, блядская жизнь. Пальцы закололо от холода, когда Райлан попытался стряхнуть с джинсов налипшие комки снега, належавшись на дорожке. Руки, кажется, онемели — он сжал их в кулак, растёр, сунул в карманы и пошёл дальше. Да, мама говорила: вытащи руки из карманов, навернёшься и упадёшь, костей потом не соберёшь. Вот, взгляните на него — упал! Маму он никогда не слушал. Нет, конечно, отъявленным хулиганом не был, вон, на бюджете на филфаке учится, покорно сдаёт зачёты, закрывает сессии, репетиторствует, чтобы от голода не скопытиться и иногда даже позволяет себе энергетик подороже и еду посущественней риса с истёкшим сроком годности — повышенная стипендия как-никак. Можно и пожить на широкую ногу. Правда, не сейчас, когда баланс на карте высвечивает противные девять рублей четыре копейки, в кармане лежат оставшиеся наличкой сто рублей, кошелек он не видел уже очень давно, а занятие будет только вечером. Райлан потёр глаза, посмотрел на время и решил, что если он вот прямо сейчас не побежит, то вовремя на пару не успеет. Сказано — сделано, поэтому, чудесным образом избегая последующих падений и столкновений с прохожими, он целеустремлённо добрался до здания и, перепрыгивая через ступеньки, в последний момент шагнул в вагон метро. Толпу и битком набитые общественные транспорты Райлан страсть как не любил, но у него, в общем-то, и не спрашивали, что там ему нравилось. Это ещё повезло: станция университета находилась не ужасающе далеко, можно было доехать без пересадок и нервотрёпки, что было, кстати говоря, довольно удобно. Если бы в такие дни, как сегодняшний, морозный и противный, приходилось тащиться ещё и на другой транспорт, он сдох бы от такой рутины в первый же месяц. Особенно когда впереди предстоит по обыкновению пять пар, одна из которых история, на которой гораздо предпочтительнее повеситься, чем вслушиваться в сухой неприятный голос препода. Алексей Викторович, будучи человеком почтенного возраста уже прочно попал под влияние старческого маразма и теперь с огромным удовольствием отрывался на студентах, и без того замученных вечными проектами, рефератами и презентациями, про которые чаще всего сообщалось только за несколько ночей до сдачи. А вредного нрава профессору, казалось, было в радость видеть уставшие лица в аудитории, с тёмными кругами под глазами, спутанными волосами и очень, очень мрачными взглядами. Примерно так и ощущал себя Райлан сейчас, зная, что в рюкзаке у него валяется реферат по истории индустриальной Франции и оттого чувствовал себя слегка живым мертвецом или очень, очень заёбанным человеком, который суммарно спал за последнюю неделю около двенадцати часов, заучивая вопросы к сессии. Потому что если учить всё в последнюю неделю, то можно смело прощаться с крышей. Сегодня, слава богам, у него был только зачёт и две пары, после чего можно было с чистой совестью ехать домой — отсыпаться, возвращать себя к образу нормального молодого человека, готовиться к занятию и два часа вечером объяснять ученице по скайпу спряжение глаголов во французском. Не волшебное времяпровождение, но терпимое, за деньги можно на что угодно согласиться — жить ведь на что-то надо. Повышенная стипендия отличника это, конечно, замечательно, но учитывая необходимость платить за квартиру пытаться выжить без какой-либо работы крайне, крайне сложно. Становиться преподавателем Райлан не хотел, но так уж вышло что это было почти единственное, что получалось у него довольно хорошо. Как сейчас помнит: мама однажды очень убедительно просила подтянуть в учёбе дочь подруги, младше его на пару лет, с которой они вместе ходили в одну школу. Райлан помогать не хотел, у него на носу были внутренние экзамены и егэ, а зачем согласился — сам не знает. Наверное, не смог устоять перед просьбой: вредным он, в общем-то, не был, просто очень сильно не хотел тратить и без того небольшое количество времени на другого человека. Но согласился. Аня, забавная девочка с двумя светлыми косичками, ученицей была смышлёной, схватывала всё быстро, занималась прилежно, вопросами не заваливала, исправно делала всю домашку и поэтому заниматься с ней было одно удовольствие. Райлан сам удивился, когда она пришла на второе занятие, и на третье, но логичный вывод напрашивался сам: у них получалось вполне неплохо и ей, видимо, понравилось. Потратить несколько часов на то, чтобы посидеть с девочкой, обложившись распечатками и говорить о свойствах арифметической прогрессии, формулах и типовых задачах было не сложно. Да и он нехотя признавал, что объясняя материал другому человеку и сам прекрасно вспоминаешь и разбираешься в нём, даже если ранее эта тема казалась трудной и скучной. А уж в том, что именно преподавать особенно предпочтений не было: так вышло, что выпустился Райлан с красным аттестатом и на школьном уровне разбирался даже в математике. А то, что ко всему этому ему ещё и платили, было вообще замечательно — деньги, пусть и небольшие, лишними никогда не были. Примерно так это и продолжалось даже после переезда и поступления, правда, теперь заниматься очно и кататься к каждому нуждающемуся возможности не было: квартира находилась в дальнем, да ещё и не самом благополучном районе, потому сумма за проезд выходила возмутительно большой. Поэтому занятия проводил онлайн, что было удобно и ему, и ученикам, и их родителям: не приходилось никуда таскаться и что-то делать, включил компьютер на полтора часа и сиди, учись. Проходящий внутрь вагона мужчина задел Райлана плечом, и он, поморщившись, снял со спины рюкзак и взял его в руку, попутно стягивая с себя капюшон куртки. Душно — ужасно, да ещё и все сидячие места уже заняли. Дорога впереди всё равно не самая близкая, спортсменом Райлан себя не считал, ночь была почти бессонной и утомительной, голова — тяжёлой, глаза — уставшими, поэтому он вцепился в поручень покрасневшими от мороза руками и переключил музыку в наушниках, абстрагируясь от надоевшего шума и людей. Долго отлынивать от присутствия в жизни ему, к сожалению, не дали. Музыка ненадолго остановилась, давая понять о новом уведомлении, поэтому, лениво включая телефон и останавливая бьющую по ушам песню, Райлан ткнул по новому сообщению вконтакте. Сонно щурясь, пролистал беседу, мельком прочитывая возмущения Нолы о бесполезных акциях на альпен гольд, тупых утренних программах по первому и пассивно-агрессивных желаний прибить преподавателя, назначившего зачёт на восемь тридцать. Он едва заметно усмехнулся, просматривая попытки Ларри вразумить девушку и ответных пожеланий пойти в далёкое пешее.

Вы хочу спать, некрономикон лавкрафта и застрелиться. 8:05

и чтобы вы, христа ради, успокоились. 8:05

Впереди споткнулся парень: Райлан слегка отодвинулся, запихивая телефон в карман, чтобы дать чуть больше места человеку. Тот схватился за поручень совсем рядом с пальцами Райлана, выругался шёпотом, задевая другого пассажира бедром, пробормотал сбивчивые извинения и неловко отвернулся. Райлан заметил мелькнувшую нелепую шапку тёмно-зелёного цвета, светлые кудри, выбивающиеся из-под неё и забавный рюкзак в значках и нашивках. Спустя несколько станций толпа людей, спешащих на работу и учёбу, наконец, схлынула, позволяя устроиться поудобнее, а не так, что одной рукой ты пытаешься удержать себя, второй рукой рюкзак, пока сам едва стоишь на пиздецки скользких ботинках, молясь всем богам, чтобы тебя не толкнули, и Райлан встал нормально: свободных мест по-прежнему не было, зато дышалось, спасибо господи, свободнее. Парень, чудом не поскользнувшийся ранее, держался чуть подальше: на одном плече у него висела сумка, второй он что-то печатал в телефоне, иногда задумчиво изламывая брови и дёргая молнию куртки вперёд-назад. Теперь, когда обзор на него не загораживали никакие люди, Райлан смог рассмотреть его пристальней. Не сказать, что ранее он замечал за собой привычку разглядывать незнакомцев, да и подозрительно это вообще-то, но сейчас взгляд волей-неволей самостоятельно притягивался к парню. И ведь не было в нём чего-то особенного и красивого, то есть, с точки зрения стандартов красоты не было: черты лица у него чересчур заострённые и угловатые, немодельные, но Райлан плевать хотел на все эти предрассудки, только похож он был — Райлан провёл параллель — на цыплёнка. Кожа светлая-светлая, сам весь взъерошенный, с бледной россыпью веснушек на носу, с торчащими в разные стороны локтями, какой-то слишком уютный и очаровательный, домашний, по-романтичному книжный и забавный: смотрит в телефон, насмешливо выгнув брови, улыбается совершенно доброй улыбкой, пряча её в шарфе. И шарф у него был удивительный — тёплого оттенка, крупной вязки, даже на вид очень тёплый и мягкий, объемный: таким можно не только всю шею укрыть, ещё и на лицо оборот останется. Самое то для ветреных холодных зим, когда хочется замотаться до глаз всем, чем угодно, чтобы щёки не отморозить. В наушниках песня рамштайн сменилась тихим любовь моя всегда выходила мне боком, и Райлан чудом сохранил безразличное выражение лица, потому что только вчера, в край заколебавшись с чёртовым рефератом и этим унылым в первые десятилетия XIX века во Франции начался промышленный переворот до такой степени, что от мелких букв шрифта times new roman уже тошнило, устроился на полу с гитарой в обнимку и пресловутой «любовь моя». Соседи спасибо не сказали, но иногда и ему хотелось наплевать, что время уже перевалило за одиннадцать и играть тогда, когда захочется. По сравнению с жильцами с верхнего и нижнего этажа, где в одной квартире с утра до ночи кричит маленький ребёнок, в другой звенит бутылками дед-алкаш, в третьей живёт супружеская пара, которая почти любой вопрос решает ссорами чуть ли не с битьем тарелок, а в четвёртой скачут так, что впору вызывать отлов животных — он вообще святой. Тихий мирный студент до самого вечера торчащий на парах, не шумит, не водит никого домой, курит только на балконе с открытым окошком, ночью, если не спит, то бесшумно занимается или печатает на ноутбуке. А то, что водится иногда за ним грешок пострадать под переборы гитарных струн или изредка собраться с Нолой и Ларри — так они ничего и никого не бьют, песни не орут, а то, что однажды бутылку шампанского разбили — тут больше шампанское жалко, а не соседей, потому что они, вообще-то, отмечали успешно закрытую сессию и не слетевшую стипендию. Поэтому, стараясь не качать головой в такт песни, Райлан равнодушно уставился на двери, отводя взгляд от симпатичного незнакомца. Только сам симпатичный незнакомец отвести от него внимание не дал: последнюю минуту он что-то увлечённо печатал в телефоне, прикусив кончик языка и почти не держась за поручень — просто плечом на него облокотился и по-дурацки улыбался, иногда морща нос. И — кто его знает — по-видимому, очень неловко сделал шаг по луже, которая натекла от его ботинок и растаявшего снега, что он, поскользнувшись, взмахнул руками, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Зацепиться-то зацепился, в последний момент схватился за спинку сиденья, чудом не падая и заваливаясь плечом на Райлана. А вот его телефону, выпущенному из рук, повезло меньше: он громким стуком полетел на пол, ударяясь и падая экраном вверх. — Боже-извините-пожалуйста-я-не-специально! — отскочив от Райлана, скороговоркой выдал парень, глядя на него чуть ли не с ужасом в глазах и старательно отводя взгляд. Действительно на цыплёнка похож: прыгает резво, забавно неуклюж и весь какой-то солнечный, уютный, с проскальзывающей дерзинкой в зрачках. Такому палец в рот не клади — укусит и с улыбкой поблагодарит. Райлан покачал головой, внутренне смешавшись и потянулся к упавшему на пол телефону незнакомца, намереваясь вернуть. Экран остался цел и оказался включённым: Райлан уже собрался выключить его и отдать владельцу, потому что мало ли что там этот парень смотрел, как зацепился взглядом за открытый чат — и обомлел.

Вы боги он такой ТАКОЙ понимаешь я просто стою смотрю очень сильно кричу 8:07

умираю ты бы видела его пальцы отввечаю он тточно музыкант они такие длинные и красивые боже 8:07

я в ужасе у него глаза тактие потрясные 8:07

А ЕЩЁ ОН В БЕРЦАХ ПЛНИМАЕШЬ 8:08

надеюсь ему не холодно в них нО БЕРЦЫ 8:08

мам пап я влюбился 8:08

Телефон он всё-таки вернул, перед этим задержав долгий взгляд на парне. Тот, кажется, смущённо вспыхнул и убрал ладони в карманы, отворачиваясь. Парень в берцах — это Райлан. Он даже внимательно обвёл взглядом других ближайших к ним пассажиров: нет, никого больше в берцах он не видел, да и других парней в вагоне особо много не было — только совсем взрослые. Выходит, незнакомец писал про него? В голове укладывалось сложно. Нет, он конечно понимал, но.. нет, не понимал. Это что-то необъяснимое, изучению не поддающееся, когда вот так: дыхание перехватывает, сворачивается чем-то жгучим и медово-тягучим глубоко под рёбрами, пронзает острыми шипами и расползается к каждой клеточке тела обжигающе-тепло и сладостно-остро. Когда смотреть не должен — хочешь, когда разливается расплавленным свинцом внутри, и не поймёшь, что это такое — или очень сложное и непонятное, невыяснимое, или открытое, как книга, и простое, когда ты уже сам всё знаешь, просто очень-очень сомневаешься. И убеждаешь себя, что вот так нормально, в самый раз, и совсем не разочарован; что упущенный шанс не тяжелеет осадком в груди, как в той песне сплин и моё сердце hasta la vista, моё сердце замерло, только не в таком смысле, не настолько тревожно-радостном и не таком уютном; это что-то набатом стучащее в висках, перезвоном отдающееся в мысли и гудящее, дикое, безжалостное и непоправимое, как шторм, разыгравшийся на непроглядно-чёрном океане с одиноким кораблём на волнах, которые вот-вот сомкнутся над ним и утащат в самую глубину, туда, где сокрыто самое неприглядное, удушающее и тяжёлое — как чёрная вязкая вода, заливающаяся в глотку, в уши, в нос, тянущая на дно, давящей тишиной затапливая. И — подумать бы только — всё это ему вспоминается при взгляде на мальчишку. Неуклюжего, до рези в груди забавного, с пшеничными кудрями, с глазами светлыми-светлыми, на два чистых озера похожими: не успел рассмотреть. А ещё этот мальчишка совершенно не умеет нормально держаться за поручни и учиться на своих ошибках, ведь как иначе объяснить то, что как только метро снова прогремело и слегка пошатнулось под ногами, незнакомец не смог удержать равновесие, и, вскинувшись от неожиданного громкого шума, полетел вперёд? И спасибо, что снова на Райлана — так он хотя бы относительно мягко ударил его по подбородку макушкой и уткнулся прямиком в шею, а не мордой в пол, пытаясь остановить падение тем, что вцепился в плечо. Мальчишка вот так и замер — растерянно стоял, судорожно переводя дыхание, пока Райлан, который тоже пытался поймать незадачливого незнакомца, чувствовал исходящий от него запах мороза и чего-то древесного. Ну, пиздец. Приехали. — Честно говоря, я думал, что это была разовая акция, — вполголоса выдохнул Райлан, разжимая хватку на капюшоне парня, уверенный, что тот его слышит. — Постоянным клиентам скидка будет? Он шарахнулся от Райлана, глядя на него жалостливыми, как у оленёнка, глазами, распахнутыми широко-широко: в них скользнуло непонимание, удивление, ахуй; он закаменел, приобретая осмысленность во взгляде и проглядывало в них что-то откровенно дерзкое, противоречащее, диковатое. С него почти слетела шапка, и смотрел парень так открыто, и выглядел как предрассветное утро: пока ещё непонятное, очень светлое, сияющее и хрен поймешь, что из этого выйдет. А потом незнакомец рассмеялся. Рассмеялся, теряя всю магию момента, подвинул шапку на лоб, пряча под ней выбившиеся пряди. Руки у него оказались маленькими, пальцы — тонкими и покрасневшими, с мелкими царапинами на ладонях, зажившими и полузажившими. На них уже начали оборачиваться люди: ещё бы, такое представление с клоунами и цирком, самое то для раннего утра понедельника. — Простите, пожалуйста, — глубоко вздохнул парень, переводя дыхание и отсмеявшись. Ему, кажется, было глубоко плевать на прикованные взгляды. — Я правда случайно, у меня ботинки скользкие, ради бога, я не хотел, извините. Улыбка у него была мягкая-мягкая, как первые солнечные лучи: неуверенные и робкие, расцветающие с каждой секундой всё больше, становясь ярче и обладающие индивидуальной очаровательностью. — Ничего страшного, — Райлан покачал головой, подцепляя чужой рюкзак с пола и возвращая владельцу. Это у него тоже привычка такая, вещи ронять? Рюкзак, признаться, был такой же забавный, как и сам парень: обвешанный значками почти полностью. Райлану особенно понравился значок с енотом и забавной надписью «сцуко коварен». Действительно коварен — такой маленький, а привлёк столько внимания. — Ты не ушибся? Парень настойчиво помотал головой, забирая рюкзак: очевидно, всё в порядке, раз живой и функционирует. Навязываться не хотелось, однако мальчишка вызывал трепетное желание в груди защитить. От кого защитить? От злого метро, скользких ботинок и дурацкого растаявшего снега? Вот это он рыцарь, конечно, выдайте ему орден и почётное звание. — А.. а вы? — опасливо поинтересовался, слегка расслабляясь и понимая, что пинать ногами его тут никто не собирается. — Я вам, кажется, в лицо заехал, простите. Райлана внутренне покоробило: между ними не настолько большая разница, чтобы обращаться на вы. Серьёзно, ему только двадцать, он даже старым себя почувствовал рядом с этим мальчишкой. Одно дело когда дети на площадке тебя дядей зовут, и другое — когда так официально обращается парень, едва ли младше на пару-тройку лет. — Не беспокойся, — отрицательно качнул головой, подавляя желание усмехнуться: ну правда, как такой маленький и хрупкий парень может нанести ему ощутимый вред? Даже звучит смешно. На то, что подбородок слегка саднило он благополучно забил — не скажешь ведь ему об этом, иначе тот окончательно растеряется. — И крепче держись. Парень спохватился, понял, что он снова стоит и во все глаза смотрит на Райлана, вцепился в поручень, смешавшись и тихо рассмеявшись. — Да, спасибо, простите, — парень улыбнулся, а Райлан откровенно залип на его веснушки, расцветающие на носу. Сейчас, когда он встал поближе, при более внимательном рассмотрении оказалось, что веснушки у него были ещё и на щеках — маленькие, совсем незаметные и бледные, но они были. Механический женский голос громко оповестил о прибытии на станцию: на следующей уже пора было выходить, а внутри, казалось, всё застыло в глухом раздражающем ожидании, тяжелеющем разочаровании и слабым огоньком растревоженной надежды. Почему-то отвратительно не хотелось отрывать взгляд от этого мелкого парня и спешить в университет. И если с университетом понятно — ну а кто вообще хочет — то с мальчишкой творилось что-то странное. Каков был шанс, что они встретятся ещё раз? Равный нулю. Ладно Райлан — он каждое утро добирается этим маршрутом на учёбу и даже запомнил в лицо некоторых пассажиров, с которыми сталкивается на протяжении долгого времени — но этого мальчишку он видит в первый, и, скорее всего, в последний раз. Город большой и людный, а искать одного человека можно хоть до скончания веков. Райлан резко мотнул головой, отгоняя мысли и всерьёз задумываясь, всё ли с ним в порядке. Он правда думает о встрече с человеком, который два раза упал на него в метро, неплохим ударом заехал в лицо и которому, кажется, нравится? Те сообщения в чужом чате всё ещё отзывались ярким сомнением в груди: кто его знает, перепутал, наверное. Менее чем через пару минут они вообще разойдутся, так и оставив в памяти единственное неловкое воспоминание о том, как Райлан ловил этого парня, не давая ему разбить лицо, ладно — красивое лицо. Не мог же он просто взять у мальчишки номер телефона? Или.. Нет, не мог, это абсолютно дурацкая идея. — Парни в скользких ботинках обитают в инстаграме? — господи, блять, что он творит, остановите его. Парень рассеянно моргнул — ему показалось, или он резко отвёл взгляд, как только Райлан посмотрел ему в глаза? — и застыл на несколько секунд в молчании, пока сердце пропустило, кажется, не один удар. — Обитают! — незнакомец расцвёл, наконец, широкой улыбкой и полез в карман за телефоном, который ранее всё-таки убрал из рук, наученный горьким опытом. — А вы? — Найди себя с моей странички, — подтвердил Райлан, разблокировав телефон и протягивая мальчишке. Тот взглянул на него — неужели — из-под длинных ресниц, и Райлан готов поклясться, что у него золотые ресницы. Телефон он взял, помедлил, с неожиданной робостью удивляясь странному поведению Райлана. Поверь, он и сам от себя в шоке. Потом, видимо, нашёл на рабочем столе иконку приложения и уверенно застучал по клавиатуре, вбивая свой ник и отправляя запрос на подписку. Снова заблокировал телефон и протянул обратно, растягивая губы в широкой улыбке — Райлан замечает, что они обветренные и искусанные. Включает, смотрит на чужой профиль, юзернейм @nileofstrizh и аватарка — фотография руки на фоне неба. Публикации целых четыре: на двух из них запечатлён рыжий полосатый кот, на третьей — мем столетней давности c аксолотлем и надписью «grrrr» и чья-то красивая шея на последней. Метро замедляется, диктор объявляет следующую станцию и заводит своё «о подозрительных предметах сообщайте машинисту», а Райлан смотрит на парня. Тот кивает ему, улыбается так тепло-тепло, незаметно вздыхает и тоже не отводит взгляд. Райлан выходит из вагона, чувствуя необъяснимую легкость и одновременно с ней тревожно стучащее сердце, острую лозу под рёбрами и что-то такое, от чего тянется улыбаться. К часу он уже успешно сдаёт зачёт, защищает свой проект перед историком, с удивительной удачей отвечая на самые каверзные и неожиданные вопросы препода, чем заслуживает от него одобрительную усмешку. Крайне, крайне подозрительно, но это не мешает ему купить в супермаркете бутылку шампанского на самые последние деньги, найденные в сумке в самых неожиданных местах, и отправиться домой, звеня ей в рюкзаке, чтобы открыть дома в одиночестве. Только сейчас от этого почему-то не тянет внутри глухой обидой на себя самого — при желании он позвал бы Нолу и Ларри — а наоборот, сворачивается спокойствием, как тёплый мурлыкающий кот, пригревшийся на груди. Вечером, сидя напротив распахнутого окна; с кисловатым привкусом на языке, глядя на неожиданно яркие звёзды на небе, с тихим перебором гитарных струн под мне кажется, мы крепко влипли, мне кажется, погасло солнце, растягивая последний ре-минор, смотрит на пришедшее уведомление на телефон.

26 декабря, 20:14

@nileofstrizh пойдем на свидание? 20:14

@cadethawk пойдем 20:16

а что, так можно было? 20:16