***
6 марта 2022 г., 12:00
«Сколько стоит жизнь?»
Кто-то смеялся в лицо, говоря, что жизнь бесценна. Но лишь редкие люди не соглашались на несколько миллионов, и те стелились, стоило приписать парочку нулей справа. Это были дети, прикрывающиеся за фальшивой маской, так и не повзрослевшие, до сих пор питавшие глупые надежды и лелеющие мечты и уверенность в их исполнение. Думавшие, что все в этом мире пойдёт как по маслу, возможности будут падать с неба прямо им в руки, потому что они особенные — так им врали родители, вторя словам своих воспитателей. Кто-то сразу, не скрывая, называл цену, были и те, кто был готов заплатить за безболезненное и бесследное исчезновение прямо здесь и сейчас, потому что так можно было бы сбежать от проблем и жизни, смысл продолжать которую уже давно затерялся в бесчисленных страданиях и серых днях, одинаково похожих друг на друга. Жизнь переоценена. Сильно. Так же, как и этикет, мораль и честь с достоинством, совесть и чувство вины стали общеизвестно используемым средством манипуляции тогда же, когда появилась религия для подчинения неудобных правительству, в котором каждый первый без исключения считал себя своего рода богом, но порой забывающему, что те были выдуманы ими же для оправдания самих себя и своих аморальных поступков, которые по ими же придуманным критериям были нелюбимы и презираемы обществом, которое, честно, завидовало до дрожи и сгрызенных в мясо ногтей свободе, даже не зная, что это. Все эти аристократические сошки хвалятся высокими принципами, стандартами и незапятнанной честью, словно валютой, которую на самом деле все до единого украли у друг друга и простого народа, но стоит им предложить достаточно — падут ниц и будут умолять позволить им в чем-то помочь. Все они такие, от мозга до костей прогнившие, потому что их такими воспитали. Замкнутый круг. Кейл смеялся, распахивая невидимую, даже когда находилась прямо перед глазами, дверь в реальный мир, жестокий и беспощадно несправедливый ко всем равно, несмотря на состояние, происхождение и статус, которыми кичились здесь, в этом времени и пространстве, хотя они и не имели и капли значения в настоящем мире, и пиная под дых, чтобы отбросить туда тех, кто сопротивлялся до самого конца. Глупцы. Но сам заходить туда не спешил, предлагая другим, — уже осознал, какого там, предпочитая оставаться на грани и, зная больше других, вертеть чужие жизни в своих руках ради забавы. В самом детстве ему показали вход, но до сих пор он не вошёл, теряясь в зыбком забытье беспробудного пьянства, щедро заливая свои раны алкоголем, начинавшие неприятно шипеть, не давая остановиться до того момента, как подарят желаемое спокойствие взамен на и так давным-давно разбитое осколками в хлам здоровье, о котором все даже забыли, похоронив вместе с образом счастливого ребёнка, который ещё не знал, что есть другой мир с другими правилами, который скрывается за радужными иллюзиями. Кейлу было искренне жалко этих бедных незнаек, чьи страдания доставляли ему удовольствие, потому как были так похожи на него, но ещё не совсем угасли, имея шанс выкарабкаться из липкой и густой, затягивающей и ложно манящей пучины отчаяния, но те сами согласились на горькую правду, связавшись с ним, посчитав его неправильным и чужим, не таким, каким всем внушали быть. Он не пытался растрачивать свою власть на бессмысленные попытки исправить общество, давно погрязшее в собственных грехах, зная по своему давнему жалкому опыту, что это бесполезно, — мир прогнил до основания, и если начать копаться, то все лишь обрушиться на тебя же, уничтожив помеху сладкому сну смысла и разума, и тебя никто не вспомнит. Ему было странно наблюдать за ярым желанием такого же осведомленного кронпринца восстановить, поднять королевство с колен ради народа, ведь тот, в конце концов, обесценит старания и просто перетерпит его ровно так же, как и других правителей, при следующем короле с радостью приняв возвращение к прежнему образу жизни, когда не нужно думать и напрягаться и можно легко достичь фальшивого удовлетворения. Кейл из тени был кукловодом слишком давно, чтобы кто-то заподозрил странное в серебряных нитях выверенной лжи и яда издевок, сплевываемых с бледных губ, чтобы кто-то очнулся от посланного им сна, крайне правдоподобной иллюзии выбора и возможностей. Так было ровно до тех пор, пока не пришёл тот, кто был будто совершенно из другого мира, не знающий о законах и установленных правилах. Тот, кто не был слепым, прекрасно с порога подмечая очевидное, до чего не могли додуматься те, кому с самого начала внушали не видеть, и не был глупым, чтобы не понять происходящего. Но, видимо, вся его прелесть ушла на предыдущие два пункта, потому он не был достаточно сообразителен, чтобы отступить и проигнорировать. У него не было тормозов и какого-либо уважения и терпения, что заставили бы его подумать и разобраться в ситуации прежде, чем действовать. Своими безрассудными действиями разрушения самой персоной с лёгкостью сравнял с землёй то, что осторожно и кропотливо выстраивалось по малейшим крупицам мучительно долгими годами, став достаточно крепким, чтобы даже если кто-то захотел — не нашёл бы источника, отрезая лишь бесчисленные тонкие нити, быстро отрастающие заново, охватывая вместе с тем и посмевшего сопротивляться, но этот ублюдок, сам того не намереваясь, — случайность была на его стороне — и не подозревая, что сотворил, почти вывел из строя всю систему, начиная с головы. Кейл благодарил, кланяясь в ноги, прошлого себя за то, что был тщателен и осторожен до ненормального и продумал возможность восстановления не с начальной точки, но ни в коем случае не отступления — он не имел права делать шаг назад, — там были шипы увядших и иссохших роз, им же когда-то давно по глупости, внушенной так же, как и всем, посаженных, в которых и не узнать уже было прелестных цветов, — спустив в никуда все дорогостоящие усилия, ненавидя саму даже мысль о потере чего-то ценного. Рон спас его, подтвердив предположения, что следит издалека за своим господином, выврав из лап самопровозглашенной смерти в лице одного ублюдка с пустыми глазами, в которых плескалось отчаяние, крайне знакомыми, но словно видимыми ранее лишь сквозь мутную пелену лжи, потому и не до конца узнаваемые.***
Кейл смотрит в безжизненный мраморный потолок, встречающий его своим холодом и безразличием к попыткам найти там ответ на невнятный вопрос, связанный с самой сутью человеческого существования, рассматривает каждую ползущую по нему кривую линию, похожую на трещину, выцветшего и тусклого оттенка карего, как тот, что вытеснил ярко-красный огонёк, льющийся тягучим блеском в его глазах. Каждый вдох отзывается в теле тяжестью и тёмной болью, кипит в лёгких, щипля и сжигая словно спирт на раны, напоминая о допущенной ошибке, недозволительной для идеального образа человека, у которого, возможно, было изъянов даже больше, чем у других. Просто он скрывал их непривычным методом для других, но крайне родным и единственным верным — для него, пряча на самом видном месте, оголяя душу, ведь такое было не принято, и всем было проще поверить, что это очередная маска, только хуже и дешевле, чем их фарфоровые, с лицом срастающиеся, чем признать свое заученное неумение мыслить самостоятельно, не поддаваясь дуновению малейшего ветерка, в сторону которого сразу шли все стадом, не задумываясь, куда и зачем — никто не учил, что надо. Мягкие простыни окутывают, топя тело, но не приносят облегчения, словно измываясь над беспомощностью лежащего на них больного, которого словно пропустили через мясорубку, перемолов все кости, лишь каким-тоВозможно, умереть тогда было не таким уж плохим исходом.
