Маковый цветок

Когда-то в его памяти цвёл роскошный сад. Теперь от него осталась лишь горстка пепла посреди выжженной взрывами пустыни. Память была мёртвой землёй. Безнадёжной, как он сам. Он уже и не помнил, надо признаться, почему вдруг снова очутился в Питере. Во враждебном, чужом Питере, так и ждущем момента, чтобы нанести удар в спину. Когда-то такой любимый и такой ценный в голове, но теперь искромсанный на бездарные ломти даже спустя, казалось бы, столько времени. Не помнил, как сегодняшним днём подписывал бумаги о том, что оранжерея закрывает свои двери для посетителей. Не помнил, что видел из окна самолёта позавчера. Даже белый чай, выпитый час назад, полностью потерял и вкусовые, и цветовые очертания, оставшись замыленным серым пятном. Лица людей, которых он видел сегодня, безобразно размывались чьей-то грубой невидимой рукой. Голоса затирались, походя на шорохи больной, истёртой плёнки. Всё пропадало из видимости и переставало иметь значение здесь, в тёмной большой гостиной с широкими окнами. Свет послушно не горел, словно не желая показываться хозяину на глаза. Смотрел наружу, отстранённо, невовлечённо, как чудовище из запертой башни смотрит на мирных людей в королевстве. Они суетятся там, снаружи, играют, носятся туда-сюда с потрёпанными елями с базаров, скорее всего, некоторые энтузиасты уже начали нарезать салаты. Румяные дети хохочут и лепят снеговичков причудливых форм. Что до Алтана? А ничего. Много времени потребовалось на то, чтобы раны в памяти прекратили кровоточить и дымить, моля о пощаде за что бы то ни было. Унизительно часто являлись рвущими душу кошмарами. Уже пару зим снег усердно окутывал белыми варежками мемориал на Площади Восстания, где до сих пор старательные люди оставляют цветы и выцветающие снимки. Когда-то давно, в другой жизни, на грани гибели, Алтан нырнул куда-то в себя — и забыл, как вынырнуть обратно. А быть может, попросту об этом и не подумал. Уж лучше опустошение, апатия и серость, чем кошмарный запах жжёного мяса и огненные языки, лижущие мёртвое родное тело рядом. Механические действия, пустые мысли и вспышки злости стали его верными спутниками с того дня, как он, технически говоря, «вернулся в строй». Хотя, куда там, ничерта он не вернулся. Металл инвалидного кресла чувствовался на коже омерзением. Он не поддерживал и подхватывал, а накрепко сжимал, притягивая к полу. Настоящая железная дева, впивающаяся прямо в душу каждый раз, как не выходит дотянуться до какого-нибудь выключателя. Внутри больше ничего не было, а вокруг только омерзительный мутный мир. Чужие, непонятные, счастливые люди — их улыбки давят неуместным раздражением. Тем самым, что посещает, когда точно знаешь, что злиться на них не смеешь. Они не виноваты в том, что теракт на Площади Восстания унёс жизнь твоей мамы, а твою собственную — бессовестно искалечил, оставив тебя в живых в наказание. Но подлые черви грызут сознание каждый день, каждый час — они пляшут на её могиле. Они живы, они счастливы, а мама нет. И больше счастлива никогда уже не будет. Почему именно её, почему не любую другую случайную машину? Умом вроде и понимаешь, что все, наверное, думали бы так, да разве ж от такого легче? Крупные снежинки, слепленные неаккуратными кучками, вихрями закручивались и оставались на стекле, будто напрашиваясь в холодный, враждебный дом Дагбаевых. Темнота прятала столько, сколько могла, а свет уличных фонарей, прорываясь внутрь, уверенно и изящно бликовал повсюду. На старинном сервизе за стеклом. На пёстром, узорчатом ковре во всю гостиную. На металлических скобах, поддерживающих безжизненные, пусть и чувствительные ноги. Алтана затошнило, а холод пробрался наконец под мягкий плед с длинным ворсом, в который тот кутался, будто надеясь пропасть в этой чёрной бахроме и никогда оттуда не вылезти. Надо бы, наверное, сделать себе ещё чая, да только кухня этажом ниже — самому, как ни крути, не спуститься. Смурное сердце заболело от злости, опять беспомощный, опять бесполезный в своей сущности, опять ни на что не способный. Жалкий, погорелый, как сухое дерево. Мёртвый. — Открывай ворота, приехала суета! — один этот голос вызывал внутри Алтана какой-то деревянный скрип. Только не сейчас, только не в этот момент, только не когда это поганое чувство снова обожгло изнутри, утягивая органы куда-то на дно тревогой и злостью. Вадик. Дракон? Или как его там, чёрт разберёт, но уж точно самое запоминающееся звено, когда-либо работавшее на семью. Они знакомы всего-то пару месяцев, с тех пор, как этот огромный странный тип с яркой татуировкой на груди и идиотским говором вдруг появился из ниоткуда и схватил ручки коляски, будто бы так всегда и было. И вроде как всё делал, что следовало — возил, охранял, сопровождал, да и оклад свой утверждённый получал вовремя, деловито цыкая всякий раз, как персонаж из ксенофобных анекдотов про евреев. Да только слишком много его было. Теперь, когда открытая рваная рана среди памяти оказалась забита мусором и пылью, хоть бы чем, лишь бы не кровила, он всегда был невовремя. Рассказывал идиотские истории, пытался прощупать почву поближе, громко смеялся и всем давал какие-то мутные, полутюремные клички. Вот и сегодня, даже не обернувшись на отдающий зимней хрипотцой звонкий голос, Алтан точно знал, что огромные ботинки Вадика принесли на ковёр целый сугроб, что сам он вряд ли даже снял куртку, а на широкой физиономии снова светится эта бесящая улыбка, значащая неизвестно что. Откуда-то нестерпимо потянуло смолой и свежей хвоей, — Холодина, жуть. Снега навалило, хоть с горки катайся. А вы чё это, даже не встретите, взглядом не удостоите добытчика? — Что это. — это совершенно точно не было вопросом, обернувшийся через не могу Алтан прекрасно знал, что на своём идиотском горбу этот псих притащил в дом. Конечно же, чёртову живую ёлку, которую ни наряжать, ни зажигать сегодня никто не будет. И завтра, и послезавтра, и послепослезавтра не будет. Младший Дагбаев метнул в того взгляд, похожий при каком-нибудь особенном ракурсе на гарпун, чтобы заколоть морское чудовище, — Я не велел. Что за самодеятельность на пустом месте? Добытчик. — О, неужто не нравится? — надо признаться, сама по себе, в вакууме, в отрыве от реальности, ель и правда была красивой. Не подстать тем, которые радостные петербуржцы носят домой в четыре руки там, снаружи. Пушистая, чуть заметённая снегом, она благостно растянула длинные ветви, походя на большой хвойный шар, и малость заехала одной из них Вадику в лицо. Какое счастье. Внутренние желания Алтана сейчас понимает даже долбаное дерево, а телохранитель нихрена не понимает. Вадик, только сейчас удосужившись выпрыгнуть из уличной обуви, уверенно водрузил лесную красавицу поблизости, дав той опереться на стеклянный шкаф, заставив дверцы жалобно заскрипеть, — Самую красивую выбирал, а вы меня в самое сердце. Безжалостный. — Мне всё равно. Зря только возвращался. — прямо сейчас ему было трудно даже узнать собственный голос. Осипший, неохотно прорезающийся сквозь кокон злых мыслей и чёрного пледа, он не мог говорить иначе, кроме как враждебно, бесконечно отчуждённо, — Сделай мне чай и помоги лечь, а потом иди куда хочешь. Выпить, или куда тебе там надо праздник отметить. — Иште шо, и даже так? — ни на секунду не замедлился, выскальзывая из куртки, будто юркая ящерица, и высвобождая из-под ужасной шапки-горшка пшеничные волосы. Даже сомнения во взгляде не проскользнуло, — Предположим, чай-то мигом устрою. А вот остальное, каюсь, ставит жирную точку на договоре. Гимнастику-то поди сегодня никто не делал, спорим? — Катись к чёрту со своей гимнастикой. Без неё как-нибудь день переживу. — может, хотя бы попытками огрызаться получится заставить его свалить отсюда? Пусть и выходило слабо, как будто говорит не Алтан, а его жалкая тень, прячущаяся в углу от любого луча уличного фонаря, но тем не менее. Даже такого, свёрнутого в кокон и не желающего иметь с тобой ничего общего, а уж тем более чёртову ножную гимнастику, прописанную врачом, ты обязан уважать. Фамильярное общение резало уши, и держало его на своём месте только то, что Дракон и правда хорошо выполнял свою работу, по чётко выверенным приказам, по свистку, — Оглох? — Ага, ага, знаю, знаю, — вместе с его разогретой от улицы фигурой в странном красном свитере без ничего приблизился почти вплотную безумный запах. Смесь смолы от ёлки, какого-то странного сыра, сигарет и отчего-то выпечки. Остатки пудры на одежде и вовсе выдавали беззаветную любовь мерзавца к питерским пышкам, до которых довелось-таки дорваться. Вадик уверенно сел напротив ненавистной коляски, освобождая промёрзшие ноги от защитного пледа, и чуть закатил глаза, — Да только это напрямую противоречит моим обязанностям, молодой господин. Уж не велите казнить, но то, что ваш наплёл тот хрен в халате — не шутки. Терпите. Алтан ненавидел это всем сердцем. С ним возятся, как с младенцем, который не может перевернуться сам. Ему делают чёртов белый чай, с которым самому не управиться — высоко. Его перекладывают на диван эти шершавые, огромные руки, заставляя вытянуться в полный рост, как тряпичную куклу, а коляска смотрит в ответ — ничтожество. Ты уже обязан был встать на ноги и бороться. Ты подводишь их всех. Ты подводишь свою семью. Подводишь свою маму и её память. Ты безнадёжен. Прячась от гнилых мыслей в объятиях широкого дивана, Алтан уставился в окно опустевшим взглядом — пусть делает то, что хочет. Всё равно нет от этого никакой пользы, не встанет он на ноги никогда. Мышцы просто не отзываются, заглохли намертво и висят омертвелым мясным грузом. Уродливым, изувеченным, изрезанным швами и шрамами, из-за которых в том числе Алтан так не любил гимнастику. Ненавидел смотреть на них. Это не его, это чьё-то чужое, какой-то неровно пришитый обрубок тела, ни на что не способный. Удивительно, что ещё не гниёт заживо от бездействия. Чужие руки ползут по шрамам, прощупывая осторожно, приминая кожу, нащупывая мышцы на лодыжке. Выше, ещё чуть выше, покалывает слегка. Вадик всегда уделял этому много времени, пусть и первый месяц позывы его уволить клокотали в горле. Колдовал о чём-то с каждым уродливым сантиметром, порой бросая блестящие взгляды на своего нового господина. Лежит на диване, в окно уставился, что фарфоровая кукла без движения. Взъерошенные кудри после целого дня прячут его лицо, опустевший мутный взгляд и равнодушие, тщательно перемешанное с отвращением. Пальцы скользят чуть шершаво, будто морская галька, то выше, то ниже, то к коленям, то к самой пятке, разминая и пытаясь привести мёртвую плоть в тонус. Прикосновения. Слишком тёплые, даже горячие. — Чего куксимся, а, вашество? — загудел он снова, очевидно, не теряя какой-то внутренней надежды разговорить обледенелого хозяина. Надо признаться, первый месяц эта манера говорить вызывала лишь желание придушить его насмерть, а теперь, как миновало два, стало совсем наплевать. Только раздражает, — Щас ножки разомнём, потягаем, чаю наведём, а там и спать. И чё это босиком? Не околеете, в одной пижаме да пледе шастать? — Не твоё дело. И вообще, зря стараешься. Не пойдут они больше. Отрезать бы их к чертям, и дело с концом, вот что, — обрубленная, не оформленная, неаккуратная мысль сорвалась с губ, тут же пристыдив Алтана за себя. Раскис, разнылся, все внутренности наружу, и перед кем? Перед телохранителем, который потом, наверное, с остальной охраной ему все косточки перемоет. Смеяться будет, глаза закатывать, какой, мол, придурочный на всю свою лохматую голову. Под горлом уколол язвительный стыд, захотелось спрятаться, — Я даже стоять не могу без поддержки. — А вы с плеча не рубите, вредно это, я слышал, — усмехается себе под нос, думает о чём-то, но своё дело делает. Берёт под колено одной рукой, под лодыжку другой. Поднимает, двигает, как будто имитируя медленное движение велосипеда. Обводит пальцами шрамы, будто пытаясь прочесть их руками, можно подумать, их и без того недостаточно хорошо видно. Это не ноги, это абоминация. Порождение человеческого уродства. Отвратительно. А Дракон словно и не замечает, мнёт, тянет, двигает и шевелит, словно стараясь напомнить, как это когда-то было. В голове болезненно свистел ветер, печальная злость бурлила под лёгкими, — Жалко такую красоту рубить. А если так воротит, может, изволите украсить? Будет ещё красивее. — Чушь не неси, — отрезал, помнится, чуть и не испуганно, не ведая, куда деваться от злости, тревоги и полнейшего непонимания того, что он вообще мелет. С чего вдруг их называть красивыми? Подлизывается, премию хочет? Непонятно и пугающе, — Как это украсить? — А хотя бы татуировкой. Они же всё равно никуда не денутся, даже как ходить начнёте, — пожал плечами Вадик, отпуская измотанные ноги обратно, на диван, и поднимаясь с колен повыше. Это точно ещё не всё, — А забьёте чем-нибудь покрасивше — и уже кое-что. Так, становимся, вашество, становимся. Руки мне сюда, и держитесь крепче. Он и правда не умел стоять без поддержки, сразу рушился, словно тряпичная кукла, и рвался этими воспоминаниями целый день. Отвратительно и низко. Беспомощность отпечаталась на нём злым клеймом, жгло и терзало стыдом каждый день. Скованный ей, словно недвижимыми ржавыми кандалами, Алтан отрешённо вцепился в чужие руки, позволяя поднять себя и кое-как удержать на плаву. Они реагируют, кое-как. Чувствуют дорогой ковёр под пальцами, остаток тепла чужих пальцев на лодыжках, да только вес до сих пор удерживает чёртов Вадик. А значит, от всего этого нет никакого проку. Ненастоящее это всё. Похожее на злобную уродливую шутку. Коротким движением Вадик нырнул вниз, негласно указав вцепиться в свой свитер и, склонившись поближе, вновь коснулся изрезанной ноги, будто упрашивая ту пошевелиться. Ведёт вперёд, тянет, имитирует движение — вспоминай, вспоминай. Ведёт себя так, словно так было всегда. Словно он знает об этом доме всё, да и о самом Алтане тоже. Наглеет, игнорирует целую кучу вещей, несёт бред и фамильярничает, но с таким уверенным видом, словно от рождения его знает. Может быть, это и подкупало, заставляя всякий раз его слушать. Вот только время гимнастики стремительно шло, а ноги снова не поддавались. Как всегда было и будет теперь. — Я как-то в другом месте работал, на одну шишку, — внезапно заговорил Вадик, раздражающе упорствуя в попытках научить ногу двигаться и всё ещё местами её разминая, как будто восковую свечу в своих огненных руках, — И там каждый день надо было ходить через ж/д депо, по делам. И как-то раз иду я и вижу — торчит среди рельсовых веток маковый цветочек. Мелкий такой, с ноготок, а заметный. Горит, что пламенем. Знай себе куда-то тянется, назойливый, упёртый. Его на моих глазах поезд ухерачил, и что ты думаешь? Я через пару дней вернулся, а он за своё. Торчит себе да тянется в небо, и плевать, где угораздило народиться. Плевать, что каждый день поезда пытаются башку срубить, да рельсы давят. Растёт себе, лезет куда-то. — К чему ты это вообще? — надо признаться, когда почти полчаса он пытается привести в движение твои идиотские ноги, очевидно стараясь реанимировать труп, отказывается валить отсюда, просто исчезнуть куда-нибудь с глаз долой, болтает в таком тоне, от которого любая охрана поседела бы, да ещё и какие-то идиотские истории рассказывать взялся, как будто и без того его не слишком много. Булькающая злость подобралась к горлу комом подвижных, живых, мерзких чёрных угрей, что бьются внутри и мешают дышать, — Заткнись уже, заткнись! Не делай из меня идиота, я уже давно не ребёнок. Эти грёбаные ноги не пойдут, им ничто не поможет, отвали от них и не таскай меня больше к этому дегенерату в халате! Почему ты вообще здесь? Почему не свалил отсюда, как я приказал? Ты прямо сейчас стоишь и врёшь мне в лицо, что эти ноги пойдут, что они красивые, и что с этим ещё хоть что-то можно сделать. Хватит врать и делать вид, что всё наладится. Ничего уже не будет лучше, понимаешь? Не понимаешь, чёртов дуболом!! Алтан пошатнулся в чужих руках, в одно мгновение вдруг воспылав так, словно хотел этого весь день. Гарпуны из слов один за другим полетели в этого пугающе-спокойного морского дракона, и все, как один, разбились о чешую, словно щепки. Вокруг повисла такая тревожная, звенящая тишина, что младший Дагбаев даже не сразу заметил, что именно только что произошло. А именно то, что сильные шершавые руки странного телохранителя больше его не держали. Вадик стоял чуть-чуть поодаль, внимательно наблюдая за реакцией, и, наверное, если бы Алтан смог увидеть себя его глазами, то сразу понял бы всё на свете. То, как по мере понимания ситуации мутные тёмные глаза вдруг вспыхивают блестящими искрами панической надежды и восхищения, почти что неверия. Он не двигается, будто боясь разрушить иллюзию, упасть с невидимого каната, разводит руки в стороны, но держится, стоит сам, удерживая свой вес полностью. Доктор всё приговаривал, что скоро будут подвижки — и, похоже, день настал. Кудрявая лохматая голова восторженно дёрнулась, сбросив вдруг всю злобу и отчаяние на мгновение, а где-то под измученным молодым сердцем проснулись тюльпаны. Он даже дышать, кажется, боялся, только знай себе глядел на Вадика искрящимися круглыми глазищами. Как всамделишное дитя, впервые в жизни посмотревшее в телескоп. — Ты это видел?? — прошептал одними губами, подался вперёд, по инерции желая сделать шаг. Истерзанная взрывом и обломками ножка замахнулась чуть, наступила на ковёр, да тут же осеклась, обрушив своего хозяина на Вадика, стоящего впереди. Один быстрый перехват, и вот он, вдруг наполнившийся странной, несвойственной, но охренительно красивой надеждой, крепко держится за чужой свитер на спине, не умея насладиться — ножки снова стоят. Настоящий первый шаг, пусть и слабый, но совершенно реальный, полностью выбил юношу из колеи, — Ты правда это видел? Она пошевелилась! Она действительно пошевелилась! Я могу стоять! — Вот смотрю на вас и думаю — и кого это мне напоминает тот маковый цветочек? — смеётся. Негромко, не мешая насладиться маленькой победой. В голосе зазвенела багряная гордость, а в каждую паузу оба отлично слышали, как громко от волнения заколотилось юное сердце, получившее импульс проснуться от тенет чёрного сна. Не безнадёжно, — И что теперь, вашество, всё ещё нести вашу душеньку спать? — Знаешь, нет, — он честно пытался звучать сдержанно, по-взрослому, да только перепуганный восторг, похожий на купающегося в песке воробушка, выдавал с головой, — Помоги до дивана добраться. Есть для тебя задание. Первостепенной важности. Достань из бара что-нибудь из шампанского, а ещё игрушки ёлочные. Должны были здесь остаться. — Вас понял! Пару минут, молодой господин! Сладкое шампанское отдавалось пузырьками на нёбе уже через несколько минут. Алтан прятался под пледом, согревая свои измученные ноги после столь долгого холода в целый день, сжимал бокал в обеих руках, как если бы боялся уронить, и флегматично наблюдал за тем, как высоченный, огромный тип с цветной татуировкой и ярким шрамом через бровь наряжает для него пушистую ёлку. Снегиря чуть повыше, а стеклянный шар с узорами — вовнутрь, к стволу. Несколько настенных бра лениво освещали комнату, разгоняя тьму из углов оранжевым сиянием. Быть может, скоро тревожные мысли вернутся снова. Снова станут вторгаться в его сны дымом и пламенем, мучить днём стыдом и беспомощностью. Но сегодня молодой Дагбаев точно знал кое-что очень важное — даже когда он был готов поставить точку на всех их стараниях, всё не было безнадёжно. Всё никогда не было по-настоящему безнадёжно. У него впереди далеко не последний год, и когда-нибудь он сможет лично влепить пятиконечную звезду на самую верхушку ёлки. Явится к семье на собственных ногах и улыбнётся, как когда-то прежде. Снова возьмётся подкрашивать лицо, быть может. Вернётся к тренировкам, к бою на мечах. Когда-нибудь. — Вадим, — практически мгновенно получив ответный взгляд, Алтан аккуратно отпил из бокала, продолжив чуть вкрадчиво, — Ты, случайно, не планируешь задержаться? Я бы хотел пересоставить наш договор. Продлить, если угодно. Если ляпнешь про «продлевать будете» — убью. — Всё по вашему свистку, золотце, — усмехнулся он, словно только того и ждал. — Кто? — это было определённо что-то новенькое в его панибратском лексиконе. Впрочем, сегодня можно. Пусть считает, что ему повезло остаться незамеченным. — Проехали. Скажите лучше, куда эту балерину вешать. Снежные хлопья окончательно залепили широкие тёплые окна дома Дагбаевых. А где-то там, посреди пыльной пустыни его памяти, охваченной пеплом, в этот день пробился сквозь сухую землю яркий, маленький, но чертовски упёртый маковый цветок. Всё было впереди.