Giustizia.

            Леоне устало падает на кровать, с тихим стоном прикрывая глаза. День выдался тяжёлым, а говоря по правде – отвратительным. Ему кажется, что дети, а иначе Наранчу и Фуго не назовешь, специально выводят его раз за разом. На секунду он даже сожалеет о том, что когда-то со всеми ними спутался, но отвлекается от этих мыслей, чувствуя теплый, но почти невесомый поцелуй между бровей. Не требуется много времени, чтобы понять, кто это может быть.             — Не хмурься, – голос Буччеллати звучит привычно мягко, но достаточно убедительно – складка между ранее нахмуренных бровей сразу разглаживается. Аббаккио чувствует, как брюнет едва ощутимо проводит по этому месту пальцем, и тихо фыркает, прежде чем наконец открыть глаза и взглянуть на него.             Бруно нависает над ним, замерев в миллиметрах от его лица. Его пронзительно-синие глаза словно прямо в душу заглядывают, но от этого даже не становится не по себе, только ощущение спокойствия накатывает волнами. Такими же синими. Уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке, которую Леоне почти не замечает, пока стремительно тонет в сапфировой глубине чужих радужек, даже не пытаясь этой участи избежать. И ведь синий – холодный цвет, но в глазах Буччеллати такое тепло, которого старший никогда не чувствовал. Это не обжигающие лучи летнего солнца, не взметнувшееся пламя, опалившее лицо и ослепившее напрочь. Аббаккио слегка мотает головой, отметая мысли о подобном. С образом брюнета это совсем не вяжется. Его тепло даже с ласкающими волнами Тирренского моря летом не сравнить – это что-то совершенно особенное и исключительное. То, что дозволено чувствовать только ему.. И, пожалуй, ещё парочке балбесов из их банды. Когда Бруно рядом, даже о них думается как-то иначе, по-доброму, хотя собственническое чувство лёгкими уколами ревности напоминает о себе. Хочется притянуть к себе и поцеловать, уверенно, но с нежностью, в очередной раз доказывая свою любовь.             Словно читая его мысли, капо наклоняется и осторожно касается мягких губ, привычно окрашенных помадой в светло-сиреневый. Поцелуй вязкой патокой растекается по губам блондина, проникая в самое нутро и достигая сердца. Так хорошо, что в какой-то момент становится даже невыносимо. Контролировать себя не получается. Леоне отстраняется нехотя, чувствуя, что тело почти ему не повинуется, и пару секунд молчит, уставившись на Буччеллати. Он хочет сказать, как сильно соскучился, но едва ли может передать степень своей тоски словами. Периодами она захлёстывает его с головой, утягивая в пучину печали, но об этом даже вспоминать не хочется.             — Бруно, я.. – брюнет прикладывает палец к губам старшего, не давая ему закончить, и кивает, выражая высшую степень понимания.             — Я знаю. Я тоже, – негромко произносит он, поглаживая Леоне по длинным светлым волосам, струящимся словно шелк между пальцами. Аббаккио от этого заметно расслабляется и едва не ластится к теплой ладони, снова прикрыв глаза. Бруно все так же улыбается, наблюдая за тем, как подрагивают длинные ресницы при каждом вздохе, и снова наклоняется к чужому лицу. Он поочередно целует опущенные веки, делая это с величайшей осторожностью. С губ Леоне срывается ещё один рваный вздох, на что Буччеллати едва заметно усмехается, но тоже тепло и по-доброму, словно иначе и не умеет. Он умеет, конечно, – жизнь вынудила научиться, – но точно не с Аббаккио.             — Я люблю тебя. Но не могу задержаться даже на минуту, – с сожалением и отчаянием в дрогнувшем голосе произносит он, убирая со своего лица иссиня-черные пряди остриженных под каре волос. Глаза блондина даже не успевают распахнуться в удивлении, как он исчезает. Аббаккио снова остаётся один в этой непроглядной тьме своего худшего ночного кошмара.             Проснувшись, Леоне с тоской вспоминает, почему бремя ответственности вдруг стало таким тяжёлым. Он устало трёт глаза, под которыми уже давно залегли тени, и слегка касается пальцами своих губ, раздираемый изнутри болью. Он горько усмехается, садясь в кровати, и склоняет голову, в очередной раз убеждая себя в том, что покоряется судьбе. Он знает, что это был лишь сон, но все равно тешит себя этим призраком прошлого, ощущая иллюзорное тепло после поцелуя на губах.             Отпускать почему-то оказывается неожиданно больно. Аббаккио привык думать, что пожертвовал бы любым ради выполнения миссии или во имя справедливости. Но судьба словно решила поглумиться над ним дважды, отобрав всякую веру в справедливость. Отобрав у него саму справедливость, которая все время с момента их встречи носила имя Бруно Буччеллати.                   Его худший кошмар стал его жизнью.