Я - Генри Джекил

      Холодно. Воздух промозглый, пахнет сыростью, плесенью и чем-то кислым. Дышать больно – холод так дерёт ноздри, что хочется оторвать себе нос; из приоткрытого рта с ничуть не поменявшим температуру воздухом вырываются глухие хрипы, где-то на нёбе с каждым вдохом хлюпает липкий сухой язык, приставая к нему сутулой спинкой. Ему стало мерзко от себя, он резко захлопнул рот, и тут дало о себе знать вечность не видевшее воды горло, отчего человек попытался скривиться, но вместо этого мышцы губ лишь вздрогнули с непривычки и оцепенели.       Он попытался поднять руку к лицу и зажать ноздри пальцами, чтобы немного притупить боль, но тело совсем забыло, как двигаться: в ответ на его желание лишь неловко дёрнулся мизинец правой руки, и его суставы жалобно скрипнули: «Прости, я старался, брат».       Отвлекшись на мысли о том, как бы встать и добыть немного воды, он не сразу заметил, что глаза его не видят ничего кроме сизой пелены. В испуге он широко распахнул глаза, но это никак не повлияло на ситуацию. Почему-то перспектива ослепнуть обеспокоила его гораздо сильнее, чем возможность умереть от жажды, и в сердцах он стал оттягивать пальцами веки и яростно тереть глаза, не заметив даже, как легко дались ему эти движения.       Вскоре однотонная сизая мгла пошла разводами, линии становились всё более резкими и чёткими, и он понял, что видит… потолок. Высокий белый потолок своего кабинета. Удивившись, он приподнял голову, а затем снова опустил, и затылок звонко стукнул по деревянному полу. Слева, если немного скосить глаза, можно увидеть нижний ящик письменного стола.       Неловко поднявшись на ноги, он осмотрелся: его кабинет был таким же, как всегда, все предметы лежали на своих местах, не похоже было, что кто-то посторонний бывал здесь и что-либо разнюхивал. «Хм, а почему я вообще подумал, что кто-то должен был вламываться ко мне? Пул прекрасно знает, что никого впускать нельзя…» Скосив взгляд на столешницу с лежащими на ней аккуратными стопками документов, он провёл рукой по верхнему листу, отчего в воздухе взвились клубы пыли, а на ладони остался серый махровый след. Нахмурившись, он перевёл взгляд ка камин – огонь погас, и угольки уже даже не тлели.       «Вот почему так холодно,» - подумал он, делая неверный осторожный шаг к поленнице и не замечая, как от его движения взвилась потревоженная пыль. Шёл он так же невообразимо медленно, как ползали ленивые мысли в его расстроенном разуме. Он нагнулся, колени болезненно хрустнули, и с мыслью «Эх, старею» он взял в руку небольшое полено. На ощупь оно было совершенно обычным: сухим и шершавым, как и должно быть, но что-то всё же было не так – на поверхности ощущалось какая-то мягкая шубка. Он поднёс кусок дерева поближе к лицу, и ему в нос тут же попала пыль, и он чихнул, рассеивая вокруг целые серые облачка, заставляющие чихать вновь и вновь. Когда всё улеглось, он оглядел комнату более внимательным взглядом: на всех предметах был толстый слой пыли, пол и стены были покрыты плотным махровым ковром, и даже окно было настолько мутным, что сквозь него не проглядывалась улица. Он машинально поднёс руку к голове, пытаясь осмыслить происходящее, и снова зашёлся кашлем, так как с волос слетела уйма кисло пахнущей пыли.       Тщательно отряхнув голову и одежду, он коснулся холодными пальцами висков и плотно сжал веки, пытаясь унять боль и заглушить воющий рой разрозненных мыслей. Он всеми силами пытался ухватиться за соломинку ускользающей логики, но какие бы тонко организованные цепочки он ни выстраивал – все они разлетались в пух и прах, как пыль с его головы. Активный мыслительный процесс заставил его даже забыть об ужасно мучавшей его жажде.       Отчаявшись найти логику в происходящем, он решил посмотреть на ситуацию под иным углом, а именно – обратиться к пролому. Что он помнит, что его тревожило, что он делал?       «Тревожить меня могло только одно – Хайд. Да, так и есть: я заперся в своем кабинете, так как у меня закончились запасы соли, и я не мог вернуть свою изначальную форму. Я велел Пулу никого не пускать, а потом…»       В его глазах мелькнул образ, и он устремился к двери: она стояла на месте и никаких следов повреждений на ней не было. Но ведь к нему совершенно точно вломились…       Он вернулся на место, на котором очнулся, и у него перед глазами всплыл смутный образ ошарашенного лица Ричарда Аттерсона и жалкое выражение Пула, которые растеклись масляными красками по стене и закатились куда-то к потолку вместе с его глазами…       От этой мысли закружилась голова, и он сделал шаг в сторону, чтобы удержать равновесие и не растянуться на грязном полу. «Я умер?...»       Короткое слово вертелось в голове волчком, отражалось от предметов и раздавалось эхом по одинокой комнате: умер, умер, умер…       Он осел на деревянный стул, и его ножки скрипнули: умер. Резко встал, потерял равновесие, впечатался всем корпусом в стену, и она прошуршала: умер. Оторвался от неё, упал на пол, спутал верх и низ, и рассохшиеся половицы хрустнули: умер. Пополз к камину, а тот засмеялся мерзким эхом: умер! Умер! Умер!.. К жуткому хохоту камина, бьющему раскатами грома по голове, он прибавил своё жалкое хриплое хихиканье, оба звука слились в один общий низкочастотный гул, который стёр все слова, мысли, чувства и образы, погрузив комнату в серое ничто.       Спустя вечность, высунув голову из пустоты, он вновь содрогнулся от навалившегося на плечи осознания, что, увлекшись вторым словом, он совсем забыл про первое. Он забыл про я. «умер Я. Кто – я?»       Он снова поднёс руки к лицу и вперил обезумевший взгляд в свои кисти: кожа грубая и морщинистая; давно не стриженные ногти; выступающие синие вены, как червяки, оплетают мозолистые суставы на подрагивающих длинных пальцах, вздымаются буграми на тыльной стороне ладони. Но главное – его ладони большие, и пальцы длинные. Значит – Джекил?..       Он нервно ощупал холодными пальцами своё лицо, пытаясь узнать ускользающие, мнущиеся в руках черты, и впервые в жизни (в жизни?) пожалел, что не был слепцом и его осязание не было достаточно чутким. Но ведь это горбатый нос Генри Джекила, так ведь? Он пощупал свой лоб, чтобы понять, достаточно ли он высокий, но, даже измяв каждый сантиметр кожи от бровей до роста волос, так и не смог этого понять – расстояние будто бы каждый раз изменялось. Посмотрев на рукава рубашки и брюки, он отметил, что одежда ему впору, значит – он высокий, как Джекил?..       Мучаясь бесконечными сомнениями, он подошёл к зеркалу и остановился у его мутной ничего не отражающей поверхности. Помедлив немного, одновременно желая увидеть правду и страшась её, он поднёс к зеркалу дрожащую руку и чиркнул указательным пальцем по поверхности. С той стороны холодной глянцевой поверхности на него смотрел расширенный в испуге глаз, одетый в панталоны тонких морщинистых век.       Он тряхнул головой, разрывая тягостный зрительный контакт с этим глазом, схватил своё вращающееся зеркало за раму обеими руками, как товарища за плечи, и сказал твёрдым голосом неизвестно кому: «Я – Генри Джекил». И никто ему не ответил.       Треснувшая тишина комнаты, возмутившаяся этим наглым посягательством, навалилась на него волной липкого страха перед мёртвым и тягучей пустотой. Желая разрушить повисшую в воздухе мрачную атмосферу, он сказал снова, на этот раз не так громко и пафосно, как бы извиняясь перед оскорблённым безмолвием: «Я Генри Джекил». Да будет так.       Генри Джекил расправил плечи, стряхнув с себя последние остатки страха и сомнений, хоть и не смог вырвать из души липкую паутинку суеверного ужаса перед Хайдом, который мог существовать теперь в любой форме и в любом месте. Мысль о том, что эта мерзкая сущность могла исчезнуть со смертью физического тела даже не возникла в голове Джекила, так как он чувствовал присутствие Эдварда Хайда. Ему даже казалось, что он чувствует магнетический взгляд этой твари на своей спине… Джекил нервно обернулся, немного резче, чем следовало, чем вызвал недовольство немолодого тела, которое ещё не свыклось с мыслью, что умерло, - за спиной никого не было. Позволив себе сдавленный вздох облегчения, Джекил подошёл к окну и положил руки на оконную раму. Мутное стекло монотонно подсвечивалось, не давая заглянуть на мир по ту сторону, который одновременно манил и страшил.       Джекил распахнул окно одним коротким движением и в комнату ворвался яростный ветер и яркий голубоватый свет, стирая грани предметов и растворяя их в бурном потоке. Хоть у него и не было настоящих глаз, и он давно не должен был чувствовать боли, однако по старой памяти он заслонился рукой от света, на время теряя зрение; дыхание перехватило, и он беспомощно захлопал ртом, как выброшенная на берег рыба. Сила потока ничуть не уменьшалась со временем, как будто стена напротив полностью отсутствовала, создавая сквозняк, яркость света также не иссякала, потому Джекилу оставалось только привыкнуть.       Когда он вернул себе зрение, первым делом он осмотрел кабинет: всё в нём оказалось идеально чистым и свежим, ни пылинки на предметах не осталось, цвета закричали яркостью, избавившись от заглушающих их серых оков. Переведя взгляд на мир за окном, Джекил увидел привычный задний двор, как всегда мрачный, однако за ним не оказалось узкой мощёной улочки, плотно застроенной низкими домами из тёмно-серого камня. Вместо неё там лежал широкий луг, застывший махровыми волнами, по болотно-зелёной поверхности которых шла рябь от вечернего свежего ветерка. Сиреневые головки цветочков сходились к горизонту пушистым облаком, теряющемся в основании сине-фиолетового леса, темнеющегося на его фоне. Солнце совсем недавно закатилось за рваные верхушки лиственных деревьев, кроваво-красные слоистые облака расползлись змеями по сиреневому небу, прячась за прозрачной розовой вуалью, которая тщетно пыталась согреть ночной холод цветов. Джекил спустился на первый этаж, прошёл быстро по узкому пустынному коридору, стараясь смотреть только прямо перед собой, не вглядываясь в плотную, пульсирующую тьму углов, не прислушиваться к низкочастотному гулу и пронзительному, режущему ухо звону.       Когда он зашёл в старую лабораторию, сердце кольнула иголочка страха, который разлился липкой смолой по телу. Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение и приводя в порядок свои мысли: «Нет смысла бояться конкретного места, ведь он теперь везде…» Будто услышав его внутренний голос, дом задрожал от резкого порыва ветра, который растряс крышу, словно она была сделана из бумаги или сухих осенних листьев, вторя своим воем гулу и звону.       Джекил резко распахнул дверь и вырвался во двор, лишь бы не слышать этот жуткий нестройный хор. Холодный воздух, впитавший душную сумеречную влажность, заполнил его лёгкие, заставляя дышать чаще из-за нехватки кислорода. Задний двор был неухоженным, мутным и грязным, на дорожках кое-где пробивалась трава, но её было недостаточно, чтобы перебить тягостную атмосферу; нетронуты й зелёный луг манил из-за калитки своей чистотой и спокойствием. Джекил пошёл по вытоптанной тропинке, ступая аккуратно и даже брезгливо, стараясь как можно меньше вступать в контакт с дорожкой, будто это был заразный больной. У калитки травы становилось больше, она походила на пуховую подушку, в которую хочется зарыться лицом, и она была так близко. Джекил обхватил рукой опорную стойку, занёс ногу над мягко шелестящей травой, и… И ничего.       Как бы он ни старался, дом не выпускал его из своих цепких, липких рук, оглушая его своим сиплым хохотом.       «Он никогда не отпустит меня,» - подумал Генри Джекил, осторожно обходя дом, стараясь держаться как можно дальше от стен. Оказавшись у парадного входа, он огляделся: дом был окружен высокими лиственными деревьями, внешне напоминающими буки, нависающими массивными ветками над крышей и накрывая здание своей тенью, как плащом; метрах в пятидесяти от входа виднелась небольшая тропа, начало и конец которой терялись в бугристом ландшафте. Местность, где бы Джекил ни оказался, выглядела совершенно пустынной.       Прокляв сотню раз того, кто оставил его здесь – в полной изоляции от всех живых существ, запертым в клетке с Хайдом, обретшим свободу, сбросив оковы общего для них обоих тела. Если раньше этого монстра, как ни парадоксально, сдерживал страх уничтожения, а также того, что не будет убежища, в котором можно скрыть свои грехи. Но теперь он обладал отдельным сознанием и сдерживали его только границы их странного дома. На что способен Хайд, вынужденный сидеть на жалком клочке земли? Что он совершит, имея право делать абсолютно всё и одновременно ничего? Вдоволь наевшись тягучим чувством бесконечного одиночества и предвкушением скорой ненависти ко всем окружающим предметам, Джекил вдруг увидел… человека?       На той самой тропе, что была напротив главного входа, появилось существо или образ, очень похожий на девушку. Тело её было даже очень похоже на человеческое, что было подчёркнуто странной облегающей, подчёркивающей все формы одеждой. Ещё весьма необычным был тот факт, насколько сильно и равномерно накачанным было её тело, она походила на одну из статуй Микеланджело по сложению, но при этом фигура была женской. Джекил невольно скривил губы, подумав о том, что это несчастное существо, учитывая её манеру одеваться, ещё и кичится своим уродством. Джекил пытался вглядеться в её образ получше, но ему мешало расстояние и скорость, с которой бежала девушка, однако он всё же успел заметить странные белые верёвки, крепящиеся к ушам и спускающиеся в карман, с позволения сказать, брюк. Тряхнув головой, Джекил опомнился и попытался окликнуть мужеподобную незнакомку – та не отреагировала. Он пытался снова и снова, кричал всё громче и громче, однако результата не добился: несколько раз девушка поворачивала голову в его сторону, будто что-то привлекло её внимание, но по её поведению не похоже было, что она увидела что-то необычное. Вскоре после мускулистой на тропинке показалась парочка молодых людей. Стараясь не обращать внимание на их странную одежду, Джекил начал звать их, как только завидел вдалеке, но так ничего и не добился: девушка в облегающих штанах пронзительно яркого жёлтого цвета, будто услышав что-то, остановилась на дорожке напротив дома и даже сделала десяток осторожных шагов к нему, но судя по выражению её лица ничего необычного, кроме высоких буков она не видела.       Время тянулось невыносимо медленно, и Джекил старался не терять его даром, пытаясь понять как можно больше о мире, в который он попал. Случайных прохожих он встречал почти каждый день, и успел даже привыкнуть к их странной, часто вызывающей одежде. Большинство путников оказывались совершенно глухи к его окликам и, максимум, оборачивали на него голову, однако попадались отдельные очень чувствительные – они выглядели напуганными, будто ощущали присутствие потустороннего. Такие люди сходили с тропы и крадучись, смотря настороженно и опасливо своими растопыренными глазами, передвигались странными нелепыми перебежками и приближались к самому дому. К самому забору, Джекил буквально стоял в шаге от них и гипнотизировал взглядом, но даже чуткие люди не видели его и не могли миновать «границу». Но по крайней мере с ними становилось не так одиноко, и не так… страшно.       Один любопытный факт обо всех его встречах – они случались в сумерки, которые в некоторые дни длились лишь пару десятков минут. В остальное же время его маленький мирок был совершенно пуст: даже ветерок не оживлял застывший пейзаж, шевеля луговую траву; небо было однотонным, и его яркие краски были разбавлены серой пылью; в воздухе стояла духота, как в комнате с заколоченными окнами. Но ещё хуже было то, что он не давал покоя, когда Джекил находился в доме. Учёный постоянно слышал шаркающие шаги маленького человека у себя за спиной, чувствовал кожей его холодное дыхание, слышал сиплый, невнятный шёпот у себя над ухом и резкий гортанный хохот. Джекил чувствовал, как его разум всё больше погружается в омут безумия – в чёрную бездну, из которой нет выхода… *** - Зачем было давать ей списать? – сказал пухлый мальчик, неуклюже заворачивая стопы внутрь при ходьбе. - Но она попросила! Теперь буду только вам давать! – сказал щуплый мальчик лет десяти, одетый невзрачно и неухоженно, что дополняло его образ типичного ботаника. - Эй! Ты мне на ногу наступил, жирдяй! – пискнула тоненькая девочка в ярком спортивном костюме и толкнула первого мальчика прямо на свою спутницу, одетую в простое чёрное платье в горошек, перевязанное лентой под грудью. Та еле успела отскочить, чтобы не быть сбитой белым полным телом.       Солнце обессиленно свалилось в плотную пелену облаков у горизонта, окрашивая её в алый цвет, тени предметов неожиданно спали, оставляя своих хозяев голыми, беззащитными и невзрачными. Кентиш Таун роуд была как всегда пустынной и тихой, то ли из-за близости к кладбищу, то ли из-за неудачного расположения, множества злачных мест и сборищ разного подозрительного народу по ночам. Взрослые строго-настрого запрещают своим детям ходить там, но хитрые мелкие обещают, что пойдут поиграть в Хэмпстед-Хит, но всегда умалчивают, какую дорогу выберут. - Как потемнело, - сказал пухлый мальчик. – Хорошо, что мы уже прошли через кладбище. - Да уж, - сказал ботаник, нервно поёжившись и закусив губу. Он вообще никогда не был в восторге от прогулок по Кентиш Таун роуд, тем более когда приходилось проходить мимо кладбища. - Эй, пошли уже! – нетерпеливо выпалила девочка в спортивном костюме. – Три шага до Хемпстед-Хита осталось, а мы всё копаемся здесь. - Уже почти стемнело… - вставила своё замечание девочка в платье. - Может назад пойдём? Меня родители дома прибьют… - заныл бедный ботаник. - Да вход в парк через квартал всего!..       Вход представлял собой дырку в заборе, которую было не видно за разросшимся густым кустарником и можно было легко упустить из виду, если не знать, где искать. Дети продрались через ограждение и колючие ветки и оказались на широком лугу, растёкшимся мохнатыми волнами до самого горизонта. Одна из девочек, самая бойкая из всех, важно зашагала впереди, вертя головой по сторонам в поисках тропы, остальные покорно пошли за ней.       Вскоре они вышли на узкую протоптанную в траве дорожку и упрямо пошли по ней вперёд, хотя появившееся у каждого в груди липкое чувство тревоги, похожее на начинающийся кашель, неумолимо гнало их назад. Чтобы заглушить непонятный страх, дети вымученно улыбались, шутили ни о чём, говорили обо всём на свете, не слушая друг друга и отвечая невпопад.       Девочка в чёрном платье, безжалостно бьющим своей плотной тканью по её тонким бледным ногам, вырвалась вперёд, резко прервав свой монолог, чего, впрочем, никто не заметил. Пройдя несколько десятков шагов, она неожиданно встала как вкопанная и уставилась в одну точку. - Эй, глядите! Там… дом..?       Остальные дети остановились рядом с ней и, как по команде, посмотрели в ту же сторону. Все четверо сжались и застыли, так как охвативший их ужас не давал пошевелиться. - Вы это слышали? – выдавил из себя пухлый мальчик, с силой оторвав взгляд от неясной точки в стороне и переведя его на друзей. Те в ответ лишь нервно сглотнули, не желая подтверждать его слова и не пугаться ещё больше. - Что это вообще было? – промямлил ботаник, сильно сжимая руку друга. - Так, спокойно, - проговорила бойкая девочка дрожащим голосом, - это… просто ветер. Бывает такое, знаете. Прочистив горло, она собралась с духом и продолжила говорить: - Ну вы же видите, что ничего, кроме деревьев там нет. Просто несколько деревьев выросло рядом. Они теперь отбрасывают жуткие тени и скрипят на ветру. Так что нет там ничего, пошли уже.       Дети пошли быстрым шагом прочь от этого странного места, повторяя про себя: «Не бежать, не бежать, не бежать, вход уже рядом, рядом…» Они не заметили, что их стало меньше.       Девочка в чёрном платье стояла на месте и изучала странный дом своими большими влажными глазами, и Джекил поёжился от этого взгляда, проникающего, казалось в самую душу. Она видела его, совершенно точно видела… Не успел он подумать об этом, как миниатюрная фигурка девочки поплыла к нему по зелёному лугу: её платье развевалось на ветру и казалось, что он может подхватить её и унести в любой момент, высокие травы накрывали её с головой, грозя утянуть на дно, но ничто не могло притушить её пронзительный влажный взгляд. Джекил опомнился, когда девочка была уже у самой калитки… - Здрасте, дяденька! Вы тут живёте?