Часть 1
29 декабря 2021 г., 21:23
Погожий день на москворецком перешейке,
Софийской набережной в топоте людей,
Шугался песик, на себе неся ошейник,
Свою хозяйку рвал оттуда поскорей.
Я засмотрелся на собачку, как на нишу,
В надрывном хлюпанье, биение людском,
На что плевал, похоже, только, дядя Миша,
Забив забот угрюмый гробик молотком.
Удобной лавочки откинувшись на спинку,
Он предпочел глазами облако сверлить,
А я, поправивши зеленую косынку,
О том лишь думал, как мне хочется курить.
Я попросил его, он хлопнул по карманам,
И грусти тень с лица улыбку увела.
«Вот, больше нет.» — Сказал без всякого обмана,
«Она на пристани последняя ушла.»
Я лишь вздохнул, прикрыл глаза, на небо глядя,
И в водах памяти сознание несло,
Меня к безмерному числу часов и пядей,
И уложило, вдруг на серое крыло.
Погано-серое, как вены коридоров,
И как пришедшая и тусклая весна,
Когда каскад камней гранитных и заборов,
Назначил место, где теперь была она.
Но я не там, я на крыльце второго хода,
Былого комплекса, армейской для борьбы.
Что нынче брошен был на праздную свободу,
Дававши пропуск всем, лишь бабки были бы.
Я шел по грязной, в пыль пропитанной дорожке,
Где сигаретный дым впитался в потолок,
И по душе сухой скребли со скрипом кошки,
Я умывальник оттого пройти не смог.
Вошел без стука, поглядел на отражение,
Включивши воду, зачерпнул, себя умыл.
Хотя в тех дерганых, замученных движениях,
Я все ж остался бледно-серым, как и был.
Сверлил я двери покрасневшими глазами,
Себя считая худшей тварью на земле,
И Нике двинулся, решить, чтоб между нами,
Что все нормально… Но я вновь на корабле.
Встаю порывисто, вдыхая этот воздух,
С душком от дизеля, что значит — я не сплю.
И дяде Мише говорю вполне серьезно,
«Пойду тогда я пачек несколько куплю.»
А он сует молниеносно мне купюру,
На что отнекиваюсь я из бывших сил.
Но он в ответ: «Бери давай, не корчи дуру,
Я угощаю, ты, в конце концов, просил.»
Беру ее, покорно дядюшке кивая,
И после, в трюм чрез дверь железную иду,
«Он до сих пор так безвозмездно помогает,
Я задолжал ему за жизнь такую мзду…»
Петля артерий коридоров пожелтевших,
И нужный угол, пропустить, что я б не смог,
Владельцев судна плод на кассу пожалевших,
Казенных денег. С сигаретами ларек.
Седой грузин. Фанерной дверцы проволока,
С окошком треснутым эмальное окно.
«Эл-Дэшек синих мне продашь, братишка, блоком.
А, нет? Так красные давай, мне все равно.»
Порвав пакет, кладу в карман одну коробку,
А между тем, в седой с косынкой голове,
Сознание вышибло ту памятную пробку,
Что очень видеть неприятно было мне.
Ведь для того меня и дернул дядя Миша,
Чтоб себя после всего не загонял,
Такими темпами совсем поедет крыша,
Но раз за разом тем себя я в кровь терзал.
В пыли и дырах был покров из ковролина,
Да по которому я медленно шагал.
Хоть до подсобки путь и был совсем не длинный,
Но я оттягивал, врываться не желал.
И только в мыслях: «Нет, уйти не может Ника,
Четыре месяца еще хороший срок!».
Себе вбивая оптимизм до боли, крика,
Но убедить себя в хорошем я не смог.
Я открываю дверь злосчастную в подсобку,
Осознавая о в глазу моем бельме,
Из полудремы выбил звук, как будто пробку,
Такой внезапный, словно лето по зиме.
И снова дядя. Словно лавка кормовая.
С зеленой банкой он немецкого пивка,
Как у него, где я сидел стоит такая,
Под ритм волны, катаясь в нише той слегка.
Я рядом сел, початый блок отдал со сдачей,
Затем откупорил и сделал я глоток.
Но вот на вкус его я чувствовал иначе,
Совсем как воду на резиновый сапог.
Я закурил, как будто был я в путах комы,
И нервно руку от лица я отводил,
Пуская в воздух серый дым и невесомый,
На то и дядя странным взглядом наградил.
Он волновался, в этом трепет был отцовский,
И я орденами я б за то и награждал,
Как вдруг вопрос пришел, казалось бы, неброский,
«А ты ей бросить, брат, когда-то обещал.»
Нутро вскипело, гадкой желчью обжигая,
Внутри сплетение вен, артерий и аорт,
Вперед, на палубу, окурок свой бросая,
Себя я вывернул, лицо склонив за борт.
Смешались с болью мор и страх в поджилках разом,
И я не знал, стою я здесь, иль просто сплю.
А с лавки встав, сказал в лицо мне дядя сразу,
«Иди умойся. Лучше колы я куплю.»
И я пошел. Я дверь гальюнную захлопнул,
И под потоки встав водицы ледяной,
Я осознал, что стержень мой душевный лопнул,
Неся туда, где боль была сама собой.
Я открываю дверь злосчастного спортзала,
И сделав шаг, встаю, как пулею добит.
На перекладину веревку привязала,
Теперь без рук на турнике уже висит.
Висела Ника со счастливою улыбкой,
За все мучения попавши в рай, не в ад.
С запиской, где мои «оправданы» ошибки,
В словах коротких: «Ты ни в чем не виноват».
В больном бессилии упал я на колени,
А после на пол и тихонько заскулил,
Как пес, чей рот заляпан уж в смертельной пене,
Собачью жизнь собачьей смертью завершил.
Не открывая глаз, вновь чувствую я воду,
И понимаю, что опять на корабле,
Вновь в этой жизни, отобравшей не свободу,
А ту любовь, была что лучше на земле.
Сырой мой слипся и обвис белесый волос,
И ледяной поток из крана шел и шел,
Когда в пространстве изнутри раздался голос,
«Я обещала, что все будет хорошо.»
В своем безудержном бреду, гляжу в округу,
Я вижу Нику. Вроде, видит и она.
Но только мы и не кидаемся друг к другу,
Моя реальность тут исчезнуть не должна.
Она стоит, как при диагнозе худая,
Но растворился от петли синевший след,
Она с румянцем, настоящая, живая,
Что потерял я, поседев уж в двадцать лет.
С колен не встав, припал к ногам ее обнявши,
Ее ладошку ощутив на голове.
И этот миг, где с нею я, так повстречавши,
Дороже был, чем деньги банков по Москве.
Но на задворках осознания грохот слышен,
Упало словно вместе с вешалкой пальто,
Смотрю на девушку, что будто бы не дышит,
И только выдавив, шепчу ей «Ника, что…?»
«Я понимала, что могло не получиться,
Но уж хуже рака легких на пути?
Оно должно было когда-нибудь случиться,
И без тебя я не могу теперь уйти…»
Что без нее я сам как труп вдруг понимаю,
Броня души ушла, как стен лишился форт,
Но как глаза я вновь под краном открываю,
То чую дым и вижу крен на левый борт.
Стальная дверь застыла клином, изогнувшись,
И как конечный дня печального набор,
Я вижу, к щели в этой дверце повернувшись,
В обломках дерева горящих, коридор.
Весомый крен, вонючий дым и всюду крики,
Что вдруг слились в один порвавший душу вой,
И лишь губами прошептавши имя Ники,
От тряски с носа, приложился головой.
И вновь глаза открыв, ее я обнимаю.
Я снова счастье ясноглазое нашел,
И только шепотом ее я убеждаю,
«Я обещал тебе, все будет хорошо…»
Она кивает, в грудь лицо мне утыкая,
Как будто ангел на спине сложив крыло,
И в тех объятьях, после боли, понимаю,
Что не напрасно все оно тогда прошло…
***
Как конфетти на водной глади в пене бились, В стране, где не было мороза в новый год, В Московском устье с разным ревом лодки вились, Так окружив на мель засевший теплоход. Калейдоскоп бетонной набережной этой, Слепец лишь редкий бы заметить не успел, Где под каскадом покрывал в обилии цвета, Виднелись ясно очертания мертвых тел. Для пострадавших были уж палатки крыша, И всяк сидящий там, поодаль замечал. У тел стоял, склонившись чей-то дядя Миша, И ламинированный лист в руке держал. Осознавая: на причале всякий странник, Их теплоходу уж не выкрикнет «виват». Держа записку судьбоносную, племянник, Ушел, но только «Ты ни в чем не виноват…»
