Только личное, товарищ Игорь

Петя не любит уколы - слишком грубо, заметно, палевно. Слишком разрушительно. Человечество за тысячелетия употребления дури придумало множество других способов вымазаться, но... Пару раз он всё же пробовал. Больше из любопытства, чем в погоне за кайфом. Сам себе вскрыл пах, долго примериваясь, щупая, проверяя, насколько заметным будет пробоина от укола. Следа, кстати, не осталось. Не на теле, но в памяти он отложил, что вышло действительно охуенно. В самом прямом смысле - он раза три кончил, почти себя не касаясь, так, легонько теребя головку в кулаке, пока эйфория плавила мозг. Словно он не героин, а мет вколол. После, стукаясь лбом о руль в машине, оттягивая кряйнюю плоть вниз, поскребывая кромкой ногтя уздечку, он снова вспомнит это. Ощущения пиздецки схожие: пах горит, яйца с черепом блаженно пустые, а в ноющей груди голодная дыра скалится отметками рёбер, требуя большего. Требуя все, что тело только может выдержать. Или нет, но им всё равно это надо. Петя тяжело дышит, чувствуя, как прилипает кожа руля и влажные волосы ко лбу. Он слишком много знает о наркотиках, чтобы не понимать, что в этот раз он подсел с первой пробы.

***

- Отстань от него. - Слышь, дядь! - Тут же ерепенится Хазин. Шипит обдолбанной кошкой, дичится, косит глазами с разными от наркоты зрачками в поисках карьерного смертника. "Дядь" не находится. Только мальчишка, кажись, даже младше его, выбритый до могильной синевы, в простых, но удобных и чистых шмотках. Незнакомый. Чужеродный. Необычный. А в глазах-питерское небо. У Северной столицы есть свой, особый от вечной дождевой влаги оттенок,и сейчас оно на него смотрит с мягким, невыносимо мягким, не смотря на крепкую хватку, укором, словно нежно, но осуждающе рокочет, сурово сдвинув черные молнии бровей. Сука, как же Петьке сейчас охота вгрызться в его губы, до крови, до стона, до откушенного языка, не важно, своего или чужого. Его ж с одного взгляда ведёт круче, чем с любого колеса или бутылки абсента натощак. Острые скулы, как иголками, колет проступающий под вечной торчковской бледностью румянец. Он выдыхает, обращаясь к остальным сотрудникам, понимая, что Хазин не то, что не хочет - не может ответить. Помогает оформить остальных, успокаивает задержанных, работает. Весь такой сдержанный, правильный, до зубового скрежета раскусанной со злобы горсти экстази, такой же невозможный, нереальный, как навеянный гашишем глюк. У Петьки пальцы дёргаются от одного желания прикоснуться к нему, провести поверх(а лучше под) заношеной серой футболки, рисуя пальцами кубики пресса, задеть ремень, спускаясь ниже перед тем, как смачно цапнуть член снизу, сквозь ткань, деловито прикидывая размер. Просто проверить, существует ли этот безумно бесящий его хмырь в реале, или выполз из подсознания собирательным образом кошмара и эротической фантазии. Остаток операции он заседает обкурившимся сычом в углу, фыркает, дёргается, смотрит, не моргая. Ждёт, когда приход отпустит, когда возбуждение ослабнет, наваждение - исчезнет. Хмыря зовут Игорь Гром, он проходит преддипломную практику и направлен к ним был из-за недостатка сотрудников. И он действительно из Питера. Значит, Петька последние мозги ещё не скурил. Значит, не чудится. Гром, видя, что они с основной работой закончили, аккуратно, с долей учтивой брезгливости, хватает Хазина за плечи, утаскивая на улицу, к машине. Петька хотел бы сказать, что лучше бы он так его за член хватал, всё пользы больше, но пересохший после марки язык к небу прилип намертво. Также, как и хуй - к обратной стороне ширинки под полами пальто. Ещё целую секунду он думает, что Гром остановился для того, чтобы прикинуть, как ловчее опрокинуть его на капот, сдерживая штаны, чтобы сосать было удобнее, но тот просто снова оглядывает Хазина с ног до головы, морщится, сухо сообщая, что они всё закончат сами, а лейтенанту не следует пребывать в подобном состоянии. Петя согласно кивает: это ж просто издевательство, даже думать с таким стояком невозможно! Не то, чтобы Хазин был на это способен, в таком-то состоянии, но... Погодите, это как "сами"? Без него?! Гром, это там кому ты кончать собрался, а? Постой-ка... Ах ты ж ебись-разьебись! Хазин курит предрассветную хмарь и вишневый табак пополам с осознанием в долгий, как оргазм от асфиксии, затяг. С Громом он больше не работает. Но больше и не надо, потому что этот пиздец хуже любой дури, герыча и кокаина, потому что передоз невозможен, а привыкание - с первого мига. Блять, Петька, ну ты ебанавт... Лучше бы его снова стошнило на отцовские туфли. Лучше бы его опять отхуярило приходом перед самым началом операции, чем это. Хазин хихикает, забираясь в машину, стукается лбом о панель, со злости сжимая себя прямо поверх штанов до боли, перед тем как резко расстегнуть ширинку, проникая пальцами под, стискавая. Возбуждение накатывает снова, неотвратимо, как синдром отмены. Нужно было засосать его. Нужно было укусить - не пришлось бы выдумывать. Петр шипит, переходя в совершенно ебанутый смех, продолжая дрочить до боли быстро и грубо, даже после того, как пальцы обжигает семя и член опадает. Ему остаётся надеется,что это чувство исчезнет одновременно с приходом. Что глюк ли, явь ли, а "товарищ Игорь" Гром - будет только охуительным совпадением. Но, ебаный ж ты хуй, нихера! Ага, щас, Петенька, так бы тебе и свезло. Любишь мозги ебать - люби и жопу жизни подставлять.

***

По разным статистическим данным, средняя продолжительность жизни у наркоманов после начала приема составляет от 3-4, до 7-10 лет. Что ж, Петя может себя поздравить - программа-минимум выполнена, он вплотную подобрался ко второй планке, будучи зависимым своим личным сортом живой наркоты уже 7 лет . 7 лет Хазин пытается побороть зависимость. Не наркотики, нет, их он может бросить в любой момент, просто не хочет, ага. Грома же бросить хочется. Этажа этак с 15, что б наверняка, вдребезги, вдрызг, в ангельскую пыль. Он же ангел, герой, он - зависимость. У Петра, скоро, блять, рефлекс вырабатывается: встает от одной его фамилии. Это, вот же мудадень, всё это, им совершенно не желаемо и не подконтрольно. Действительно, словно нахуяренные дурью нейроны, сплавились в контур Громовского образа в глубинах его мозга, намертво зафиксировав в подсознании. И каждая попытка выкинуть из головы лишь добавляет образу деталей и чёрточек. Красавчик, отличник, сирота - отец умер как раз перед их знакомством, Грома на практику по знакомству засунули, чтобы с тоски ничего не натворил. Гетеро(тоже), но после того, как расстался в университете с Александрой Филипенко, в длительных отношениях замечен не был. Ни в дружеских, ни в романтических. Про таких говорят, "женат на работе", и Петьке с каждой встречей всё труднее сдержать вопрос, не хочет ли Гром изменить ей с ним. Дядь, дядь, вот какого хрена ты такой охуительный, а? У Хазина - несколько всеми правдами-неправдами выгрызенных общих с Громом дел, пара облав и полный пиздец в личной жизни. Ему всё ещё нравятся женщины, не мужчины, и спит он в основном с ними, но Гром, о всей своей странной искажённой идеальностью даже человеком не воспринимается, лишь чем-то больше и глубже, навязчивой идеей, по прихоти сансары получившей материальное воплощение. Тульпа мира, жаждущего справедливости любой ценой. И, конечно же, всё у него не как у людей, и раскрываемость выше, и помыслы чище, и вообще, подобное к подобному... Неудивительно, что они с Разумовским быстро сходятся.

***

У Хазина виски носом идёт, и вены под иглой пляшут, когда он это узнает. Наконец-то найденный изъян героя не отталкивает, не даёт смутное, эфемерное превосходство, не вызывает презрения и насмешек, и точно не делает их ближе. Лишь желание, и так запретное, потаённое, что сам как придурь и причуду, наркотическую поебень выставлял, обгладывает ребра изнутри всё сильнее, высасывая через проколы мозг костный с обычным начисто. Он едет в Питер под первым же предлогом, проверить, сокрушить, забрать себе окончательно... И видит. Гром у него давно в печенке, в подкорке, в особой папке под грифом личной собственности. Хазин не сомневается: в том, что Гром начисто стер себя за последние годы из сети, удалив даже профиль во Вместе, и сменил нормальный телефон на кнопочный кирпич, есть и его вина. Ну...как есть. Целиком и полностью, потому что Хазин его заебал: с той же частотой, что Пётр оставляет в сети и соцсетях следы своего существования, он разыскивал Грома, чтобы хоть как-то продолжить и укрепить отношения и собственную крышу. Гром - один из немногих, с кем Хазин хотя бы пытается вести себя... Не нормально, нет, он и так ведёт себя нормально, потому что с теми пизданутыми хуеплётами только так и можно, если нужно хоть что-то сделать, а то они сами даже жопу не почешут, пока пакет с кокаином не окажется под их задом. Петя пытается быть...лучше. Сдержаннее. Хотя бы в выражениях, потому что Гром - из Питера, они все немного на культуре ёбнутые. От самого Игоря он сам мата никогда не слышал, хотя в паре ситуаций, когда без него казалось никак, побывать вместе им удалось. И Петя хочет ещё, ещё больше такого. Ещё ближе, стать, быть, присутствовать. Он даже спрашивал отца, не стоит ли устроить перевод Грома к ним, постоянный, но Прокопыч, черт плешивый, держится за майора как вошь срамная за лобок - хуй сковынешь, да хрен от хуя отцепишь. Петя рычит от одной мысли о том, что между ним и Игорем кто-то стоит, пусть это и начальство. Но подкожные монстры довольно воют, когда Гром встречает их на вокзале, хмуро, как всегда, кивая. Меж ними ничего никогда не было, кроме нескольких всеми правдами-неправдами выгрызенных общих с Громом дел, пара облав и полный пиздец в голове и брюках от одного присутствия Игоря рядом. От одного его запаха, почти электрического, но вместе с тем простого, пот и что-то вкусно-простое, можно словить нехилую волну кайфа, но Петру едва хватает того, что у Игоря никого и нет. Точно стоит сделать шаг, руку протянуть, поглаживая по небритой щеке, и запретный плод сам в ладонь упадёт, целуя её горячими обветренными губами. Хазину нравится это фантомное, ещё более неправильное, чем все пошлые фантазии, накопленные за несколько лет, ощущение. И совершенно точно, блять, он не в экстазе, когда его за шкирку вытаскивают из грез, тычут носом в реальность. А это происходит очень и очень скоро, когда они оказываются в управлении.

***

Хазин щурится, втягивая золотистый от лёгкой пыли запах опен спейса, скалится довольно, немного расслабляясь на знакомой территории. Хмыкает, отвечая на кукиш Цветкова сразу двумя пальцами, небольшой, но знакомый ритуал. Его здесь знают, его здесь помнят, не лезут, и Гром исподволь хмурится чуть сильнее. Он вообще-то, не только охуительный сам по себе, но и добрый до пизды, просто за всеми этими античными мускулами и мозгом с мощностью в пару суперкомпьютеров, заметить это трудно. Но Петька чует. Петька, сука, на себе эту доброту знает, потому что не только он, но и Гром с ним мудохается да трахается, не давая на других кидаться, словно озверином укуренным, не первый год. Товарищ Гром с ним бы столько не возился, не будь он действительно хорошим человеком. А потом морщинки внезапно разглаживаются, Гром, не замечая этого, легонько задевает Хазина плечом, выходя из-за его спины почти бегом. - Игорь! - Коротко и звонко, почти медово, звучит радостный голос. Вроде бы, и приятный, но у Петьки аж печёнка скукоживается, и зубы трещат. Словно кто-то по рёбрам изнутри стеклянным когтём ведёт со скрипом, царапая, зацепляя. А Игорь рвётся в перед, в два прыжка вставая рядом с улыбающимся рыжим, протягивающим ему какие-то документы. Дядь, а, дядь... Какого хрена?

***

У Хазина губы почти лопаются от улыбки, широкой, но сжатой, чтобы кого-нибудь не загрызть невзначай. Пальцы барабанят по столу, чтобы его не царапать. Он на измене в экстремуме, ещё немного и будет полный склиф. Во внутреннем кармане пальто есть пара мелочей, что могли бы ему справится с трипом, уйдя в марафон, но хуй там! Только химией нахуярится на глазах у Грома не хватало для полной фиксации образа обдолбанной сволочи. А иначе не получится, Петька с Игоря глаз спустить не может, даже в туалет - и то за ним прётся, как привязанный, пару раз чуть дверью кабинки по носу не получил. Его бы воля - вообще к себе приковал, да наручники забыл, а тут не выдали! А ещё бы лучше - засадил бы эту шмаль рыжую. За всё хорошее, за улыбочки эти его, взгляды, бэ! От приторности на корне языка к горлу подступает кисло-горькая желчь. Хазина от Разумовского в буквальном смысле тошнит, и короткие взгляды, что бросает на него миллиардер, филантроп и первостатейная компьютерная блядь, лучше всего подтверждают, что это чувство, в отличии от зависимости от Грома, полностью взаимно. Они даже не касаются друг-друга, стоят на границах личного пространства, смотрят, а ощущение, что перед тобой один человек, личность, существо, настолько же реально, как и впивающиеся в ладонь ногти. Хазин чувствует себя мужем, поймавшем жену на измене, водителем, нашедшего угонщика за рулём любимой машины, кем-то, чья граница личного была разъебана с ноги в духе того же Грома, ломающего двери. Шифер со стремительно улетающей крыши рассыпается хрупкими комочками анаши. Петька может быть быстрым, когда надо и не надо, особенно если дурь уже бежит по трубам со скоростью света. Но Разумовский всё же умудряется перехватить его кулак в пяди от своего носа. И вместе с ним поймать плавающий, расфокусированным взгляд. А глаза-то у них одинаковые, не цветом, нет: у Сергея ярче, чище оттенок, точно лазоревые луковички церковных маковок, где синь золотом по краю идёт, даже глубже, чем у неба. Чертов святой человек, гений, ещё более невозможный, чем Гром. В глазах у Разумовского удивление лишь миг, а после - поганисто-жалостливое понимание. Он выпускает Петра, а тому от желания глотку ему перегрызть аж десны чешутся. Гений хуев, лучше бы свою проницательность на что-то получше тратил. Мамочка что, не учила его чужое не брать? Кажется, это звучит вслух. По крайней мере, Гром слышит точно, за грудки хватает, но замирает: в глазах у Хазина наркотический, предоргазменный экстаз, прикоснись-кончит мигом. Игорь его выпускает, и Хазин смеётся, падая на пол: - Сука, обещаю, я тебя выебу так, что ты только моим будешь. - Ухмыляясь, заверяет Пётр шепотом. Хазин улыбается, языком пошленько стирая пошедшую от давления из носа юшку. Нет, блядины, нет... Хуй вам, тебе, Разумовский, хуй метафорический, а не Грома. Его он, его, Петька его первым приметил, пометил, жаль, сука, не обкончал со всех сторон, чтобы разные мудаки да твари, вроде излишне чистеньких и добреньких миллиардеров с загребущими ручонками не лезли, покушаясь на майорскую задницу. Ничего, ничего... Он это быстро исправит, всем покажет, что будет с теми, кто к чужому, к его, Хазину, собственности, лезет. Гром его, только его, никому отдаст, не позволит теперь и самому по себе быть. Хватит, харе, налюбоваться издалека. Пора брать дело, да и тело, в свои руки. Гром же любит вызов, опасность, а Петька ему такие обеспечит, что тот сам рыжего придурка кинет, привяжет намертво адреналиновый крючком. Хазин ухмыляется, не замечая, как удивленный Игорь переглядывается с аккуратно придерживающим его за локоть Сергеем - только проблем с генералом Хазиным им не хватало, сын и так их в покое не оставит. Хазин выходит, высоко вскинув голову, не обращая внимание на то, как кровь заливает лицо и одежду, занятый планами. 7 лет изучения и наслаждения своей зависимостью дают нехилую фору в покорении майора, но Петька не собирается давать рыжему ни единого шанса. В этом деле - у него только личный, глубинный, подлинный интерес, потребность даже, и он собирается удовлетворить свой голод впервые за 7 лет ломки. Хазин исчезает, чтобы вернуться с победой, не замечая золота вспыхнувшего в синеве.