кофе, мандарины и уют

Метро приветствует его запахом масла и полупустыми эскалаторами, последнему он даже рад, рассчитывал ведь, что в такое время в таком месте людей должно быть через край, ан нет, повезло. Двери вагона открываются со скрипом, впуская его внутрь, а он плюхается на коричневое сиденье, рядом с девушкой, на вид помладше него, косится в экран ее телефона ( неприлично, Энакин), и улыбка против его воли расцветает на губах, когда он узнает открытую игру — популярные в далеко поза(несколько раз)прошлом subway surfers. Ощущение правильности и дома усиливается. Те несколько лет назад у Энакина — потертая джинсовка от отца (все, что о нем Энакин знал), не менее потертый маленький плеер, никакого опыта, а амбиций и стремления доказать о себе что-то — кому, как — полные карманы. В целом, не очень. Но воспоминания об этом оказываются все-таки теплыми — в результате-то все неплохо. Не проезжает он чудом — даром, что частенько сюда мотается. Станция, как и всегда, приводит его в состояние между удивлением и бесконечным потоком ругательств. «Кто ж додумался, чтобы на станции три ветки, и на всех она называется по-разному », — шипит он, пытаясь понять, какой из эскалаторов все-таки выход. И людей здесь больше в несколько раз, оно и понятно, все-таки центр города, где пахнет имбирными пряниками вперемешку с выхлопами, и магазины огромные и небоскребы до облаков. Не конечная в заднице вселенной, где важного и для Энакина и для всего района только точка его работы, это правда. И Энакин, все-таки найдя выход и выйдя на поверхность, улыбается так сильно, что щеки лопаются, а губы трескаются еще чуть-чуть сильнее, и снег валит миллионами маленьких белых вихрей, прямо как он загадывал, машины на проспекте в пробке и гирлянды (которых днем не видно) ярко моргают, а ощущение правильности жжется. Греет. Растекается теплым светом по венам. И ему хорошо, спокойно и сил непонятно откуда вдруг удивительно много, и фонари ему улыбаются тоже, и все хорошо. Хорошо. Кофейня прячется между двумя жилыми домами, этажей по двадцать, честно, где квартиры стоят, наверное, несколько почек. Кофе в кофейне в отличие от домов в этом странном районе стоит недорого. Лишней почки у Энакина нет. А в Кофейне его запомнили давно — самые большие синяки под глазами, заразительный смешной смех, несмешные шутки. Название у Кофейни есть, но такое, что как будто нет. Поэтому Энакин называет ее Кофейней. Улыбка, несколько наполненных теплом минут, и вот Энакин уже снова топает через снег, а руку обжигает пластиковый бок стакана с черной крышкой. Теперь — домой. Домом (для него) это считать субъективно, конечно. Квартира у Оби-Вана маленькая, но аккуратная, так что производит впечатление, как в икее. Энакин приносит туда кусочки своего бардака и своего кота. Кот у Энакина совсем не икеевский — вечно в чем-то измазан, любит от скуки грызть кактусы, а характер еще более вредный, чем у самого Энакина. Да еще и кличка странная — Оби-Ван не спрашивает, почему кота зовут R2. Оби-Ван их (и кота и Энакина) просто любит. И иногда стирает. Если постирать R2, выясняется, что кот, вообще-то, белый. Энакина стирать тяжело и долго, и тоже приходится иногда. Иногда. Пальцы сами находят нужные кнопки, 3-2-4, три отрывистых «дзынь», тихий шорох шагов до лифта, 12 этаж, скрип замка и... — Ну привет. Вид у Оби-Вана такой непривычно домашний, теплый, открытый, и Энакину хочется обнять его, чтобы вечно сжимать в объятиях, не отпускать, чтобы он никуда не исчез. Из-за двери показывается часть головы R2 и радостное «мяу», поэтому Энакин запихивает и Кеноби и пушистую животинку в квартиру и быстро запирает дверь. И пока Энакин рассказывает о том, как «зашел за кофе и попросил «латте-хуятте с мильёном сахара для самого пиздатого человечка», Оби-Ван давится этим самым латте, а на пластиковом стаканчике гордо значится the best coffee. Оби-Ван правильный до крайности. Казался правильным до крайности. Это выводило Энакина из себя. А еще больше из себя выводило его то, что Кеноби его злости вообще не замечал. Так казалось. Казалось, пока Оби-Ван не прижал его к стенке и спокойным голосом попросил прекратить так красиво злиться. А еще, правильный Оби-Ван, выяснилось, терпеть не может кофе без сахара. Энакин больше не злился. Из мыслей об Оби-Ване в реальность Энакина вытягивает обиванов же грустный взгляд, мол, только вернулся и уже опять пропал. Энакин чуть-чуть наклоняется, запечатывает поцелуй куда-то в русую макушку, тянет виновато «я здесь, здесь». А Оби-Ван, наверное, думает, какой же Энакин все-таки вымахал. Энакин тянет Кеноби от порога вглубь квартиры, шлепает ногами по икеевскому холодному полу, к дивану. Оби-Ван садится, и Энакин забирается на диван с ногами, вытягиваясь, кладет голову Оби-Вану на колени, на что тот улыбается и гладит Энакина по голове. Энакин очень любит лежать вот так — вы, товарищ Кеноби, приобрели кота в мешке, у вас в комплекте не Энакин и кот, а два кота. Их светло-кошачье молчание продолжается непонятно сколько (секунд? часов? лет? вечность?), пока не раздается короткое «дзынь» в дверь. А потом еще. А потом — тяжело, долго поворачивается ключ в скважине, и Энакин вскакивает, неверяще пробормотав: — Ты что, действительно дал ей ключи? Оби-Ван смеется вслед убегающему Энакину: — После того, как ты два раза сбросил свои в реку, один раз сломал и еще один проиграл в карты, у меня не было выбора. А Асока ответственная — я всегда буду знать, что у тебя есть возможность попасть домой. Энакин познакомился с ней, когда еще учился. Асока — вечно улыбка на лице, мешает, как все, энергетики напополам с кофе, рисует на парах, всем вокруг готова помочь. Казалось, что вообще весь мир вокруг если не без ума от нее, то хотя бы относится к ней снисходительно. И это заслуженно. А через мгновение Асока уже на том же диване, смеясь, рассказывает им про то, какого красивого голубя она увидела по пути сюда, а R2 уже взобрался к ней на колени и мурчит на полную мощность двигателей мурчания, и в доме пахнет мандаринами, принесенными Асокой. А потом — от нее миллион идей: сварить глинтвейн, а то без него не то — миллион вопросов без ответа: почему голубям на улице не холодно, а можно ли голубям глинтвейн, а подружатся ли кот и голубь — а через полчаса она вдруг засыпает на полуслове. Снег сыплется, не переставая, не заканчиваясь, засыпая голубей, улицы и города.