Чародея голос манящий

Мир, что открылся ребенку, был полон несправедливости и кошмаров. Во всяком случае так казалось маленькому Сереже. Церковно-приходской приют в глубине княжества не был тем местом, где бедному и хилому ребенку жилось бы хорошо. Подобранный после долгих скитаний в лесах монахиней, что пошла за ягодами, он был хилее других детей, смуглых и крепких к своей шестой весне, в то время как хрупкий, с льдисто-голубыми глазами и лохматый, как нахохлившийся вороненок, огненно-рыжий найденыш никак не мог отъесться, все время сбегая от общего стола подальше и прячась подальше от шума и огня, не участвуя в общих молитвах. Тихий, худенький до прозрачности и с испугом смотрящий на огненные языки в печи, он толком не разговаривал. За несколько сезонов монахи так и не смогли выяснить у найденыша, откуда же он взялся такой в лесу и где его родители, в итоге плюнув на затюканого сиротку – много есть не просит и славно, лишь бы не мешал. Шел беспокойный 1071 год, когда в каждом княжестве и селе гудел народ о ведьмовских происках-будто бы пришел на землю крещеную бог волховской, на крыльях вороных по миру разносящий веру языческую и за собой добрых людей уносящих. Многие на борьбу с нечистью подорвались, молитвами и огнем выжигая иноверцев, не щадя ни жен, ни детей. Целый сезон перед зимой длились эти гонения, а к зиме начали в приходской дом детей прибывать дети мал мала меньше – родители их на войну за церковь ушли, да там и сгинули. Был среди них и мальчик, как звереныш дикий да нелюдимый – сын егеря, что лесные границы держал да за лесом приглядывал; Говорят, егерь этот волка руками голыми придушил, вот и дали ему по бате фамилию – Волков, а сам мальчик-то Олежа назвался. Хулиганистый, жилистый, семь годков ему тогда было когда отец его в лесах сгинул, только кулон свой оставил сыну перед пропажей, а выглядел старше – высокий был да гибкий, кулаки пудовые, как у кузнеца местного. Самостоятельный он был, боевой, все пророчили ему славу дружинника при князе, а тот все на вороненка-Сережу поглядывал, приглянулся тот ему, весь в угольках от печки – малевать рыжий начал. Так и повелось: перестали Сереженьку приходские дети трогать, а раньше-то рисунок отнимут, то обзываются, то игрушки бедненькие, соломенные спрячут, а на Волкова сына лезть никто не хотел – треснет еще поди кулачищами своими, мало не покажется; росли они вместе, даже отвоевали себе место теплое, у печи, вместе с хозяйством управлялись, да на опушку ходили, не разлей вода были. Хорошел от лета к лету Сережа под опекой грозной да неусыпной, разумел, из заморыша дикого в красивого юношу расцветая, краше любой девы в деревне стал, голосом тихим да песней за собою глаз увлекая. Стали к шестнадцатой весне думать, что делать с ними – рисовал-то мальчик толково, да все не то, вместо ликов божьих природу да крестьян с бытом. Побоялись тогда монахи, как бы веры не потерял юноша и отправили его к старосте церковному, иконописи обучатся. А Олега, хвостом за ним ходившего, как гусыня за утенком, подальше отослать решили, чтоб неповадно было воспитанию строгому мешать, и отправили его подальше, в княжество соседнее, на войну с печенегами, что тогда на границы набеги совершали. Год минул, два, а Сережа все хирел, как лебедушка от тоски, да редкие весточки перечитывал. Так в ожидании дни и проводил, за лучиной да возле окошка, у самой колокольни, ждал когда Волков вернется. Да не дождался: пришла с рассветом очередным весть дурная – пропал егеря сын, с концами пропал. Молча воспринял весть ту рыжий сиротка, токмо в келье своей заперся, а наутро пропал. Только комнатенку свою оставил да рисунки на стенах, всю вороньëм разрисованную да глазами алыми, чародеем говорят стал. В лесах тогда ведьмовского сына привечать стали, огнегривого да сладкоголосого, что с утопленницами в Ивана-Купала выходил танцевать да мужей топил, в трясину увлекая. Кто говорил, что глаза у того ясные были, как небо в речке отраженное, а кто-желтые говаривал, как солнце закатное, да в наряде белом с перьями вороными на плечах. Говорят, с ума сходил он по возлюбленной, что люди погубили, вот и топил в отместку жен да мужей чужих, о своей нареченной вспоминая, да выл горько в чаще, в тени деревьев, да в компании птичьей. Пять зим минуло, как пропал в лесах найденыш, откуда и явился: говорят, лес свое прибрал, да приключилась напасть – добралась болезнь иноземная, и стал народ чахнуть. Селами и деревнями народ вымирать стал, словно и не слышал их боженька, что в церкви на каждом иконостасе нарисован, не хотел помочь да наказывал. И обратился гнев народа на ведьмовского отпрыска, что в лесах как в материнской колыбели спал, среди созданий своих, ведичьих. Пошел народ на поиски да гонения, не ведая что болезнь та не его рук дела, а самого народа, что с поля боя принес черную смерть. А Сережа, что все по волку тосковал как волчица, не ведал что смерть за ним идет, да с силой своей ведьмовской совладать пытался, что только-только расцветать стала, как огненный цветок в костре распускаясь. Знал бы птенчик вороной, чьим сыном он был, так и смог бы совладать с силою недюжей, что родители ему в наследство оставили, да был он в вере иной воспитан, все принять не мог да сладить с ней, как с угольком горячим в руках, все вырывался он на свободу как искорка из печки, съедая половичок огненным языком. Только было понял юноша, как сладить с силою своей непростой, как поймали его – сам староста церковный, что вместо отца его названного должен был быть, скидывал его веревками из чертополоха, сжигая белую кожу до крови. Деревенские притащили его, несчастного и одинокого, в церковный подвал, и приказали лечить хворь, что народ сморила, да только куда ему, необученному ребенку ведьмачьему? Дни сменялись ночами и на некогда мягкой, как масло, коже не осталось и места без синяка, а яркие, ясные как небо после рассвета, глаза потухли, отражая лишь грязную воду в ведре. Не осталось и голоса того чарующего, что за собою дев да мужей в болота уводил-охрип и потух он в горле, криком изможденном. Вместо же слов человеческих повторял ведьмак одни проклятия да имя бога своего, вскрикивая от каждого вырванного вновь ногтя, снедая разум бедного сильнее и сильнее силой, что в сердце его копилась. Наконец, когда слава "победителей ведьмы" по стране прокатилась, решили его очистить, раз порчу снята быть не может. В день, когда начали складывать костер, явился в город незнакомец, черный весь, обросший да загорелый, плечистый, дружинником назвался. Все про заморыша рыжего спрашивал, да позабыл народ о нем уже. Вышел Волков, живой да здоровый с поля брани вернувшийся, тогда в последний раз на город глянуть, да увидел наречённого своего – того уж к столбу привязывали да полешки первые зажигали. Кинулся было к нему Волков, да не мустил его народ-спеленали и на колени опустили, как буянить начал, а Сереженька даже и из забытья не вышел-только головой мотнул. Занялось пламя, сжигая белою робу, что с бурыми пятнами расцвела, распаляя ведьмовского сына. Проснулся он, заплакал да Олежку увидел, живого, да поздно. От счастья встречи да безумия, что копилось в нем, хлынула сила наружу, вихрем огненным толпу облизывая, лишь волка своего верного не трогая. Занялось пламя в домах окрестных, вторя песне последней ведьмачьей, да стаю воронья привлекая. Не пустил к себе в последней песне возлюбленного, один сгорел и отраву с собой унес, лишь мелькнув в миг последний в руках бога своего – Кутха-печальным лицом. Вышла тогда нечисть лесная вся да живность оплакивать чародея всего, да пролился ливень на землю горячую, треснувшую-то, природа плакала по своему любимому дитя. Осталось тогда от деревень окрестных только пепел и слезы, да сироты что убежать успели от огня. Пять зим, говорят, после того там урожай сох да скотина издыхала, житья не давала. А что же егеря сын? Не выдержал он, долго плакал над пепелищем да могилой возлюбленного своего, а после и вовсе в лес ушел, говорят за белым вороном вслед, да и сгинул. Лес тот с тех пор ведьмовским прослыл, говорят что туда сердце разбитое лечить ходят да судьбу свою в свое сердце возвращать. Как вернулся Волков тогда к нареченому своему с поля боя, через весь мир. **** Елена Сергеевна, а лес этот где находится? Лида, это легенда, которая давным-давно опровергнута. Вернемся к теме урока-эпидемия во времена древней руси… Вдохновленные рассказом дети перешептывались в классе, обсуждая услышанное, и только маленький Сережа, отвлекшийся от рисования на время рассказа, уставился ясным, кристально голубым взглядом на Олега, словно первый раз его увидел. И только блеск огненный в глазах мелькнул, да ворона вспорхнувшего с подоконника остался след. В этот раз с ними все будет хорошо.