Смерть, которую ты несешь.

      Ты ничего не сделаешь, когда это случится в первый раз. «Подумаешь, просто упал в обморок», — скажешь ты. «Это был долгий день», — будешь ты настаивать. Ты увидишь беспокойство в глазах Гарри, но проигнорируешь это; как проигнорируешь это и в следующий раз, когда окажешься на полу — к счастью, на этот раз уже в одиночестве. Ты не станешь упоминать об этом Гарри, незачем его волновать, и все пойдет своим чередом, пока это не повторится снова и снова: и тогда ты больше не сможешь это скрывать.       Гарри сложит два и два: снижение аппетита, потеря веса, обмороки. Ты будешь настаивать, что: «больница не нужна», и Гарри не отведет тебя в Мунго, а вызовет целителя на дом. Ведь за все эти годы совместной жизни вы оба научились искусству компромисса. Целитель все равно предложит больницу. А ты будешь яростно отказываться, и даже выйдешь из себя. Напряжение заставит тебя откинуться на кровати, усталость туго обхватит твои кости, и целитель перестанет настаивать. Его напряженный разговор с Гарри будет происходить шепотом за пределами спальни, как будто тебе не позволено слышать, что с тобой происходит. Но ты будешь знать. Внутри тебя будет что-то медленно умирать, и это заберет тебя с собою.       С этого момента Гарри станет совсем другим. Решительным, сосредоточенным и собранным. Он будет покупать рекомендованные зелья и следить за тем, чтобы ты их принимал. Он запасется едой, которую ты сможешь есть (супы, салаты, печенье), и будет покупать книги — даже маггловские — о тех счастливчиках-пациентах, которые остались в живых. Он будет больше времени проводить дома, наконец-то сделав то, о чем ты всегда его так просил: сократит сверхурочную работу. «Пусть кто-то другой спасает мир».       Ты не дашь названия тому, что будет пожирать тебя изнутри. А Гарри не станет произносить этого вслух; но ты застанешь его разговаривающим через огонь с Гермионой, собирающимся прошептать ей это. Ты отступишь вверх по лестнице. Ты не захочешь слышать это слово, пока еще нет.       Ты будешь продолжать ходить на работу, несмотря на то, что будет говорить Гарри, и за следующие два месяца ты снимешь три различных проклятия; одно из которых ускользнуло даже от грозного Билла Уизли, твоего наставника. Зелья тебе помогут, и на мгновение, наблюдая, как проклятие растворяется под твоей палочкой, ты почувствуешь восторг — даже уверенность, — что сможешь победить и это. Ты пройдешь через это, выживешь. Не такая это уж и редкость, ведь правда? Ты будешь ухмыляться, радостный и счастливый, а Билл похлопает тебя по спине, когда проклятый кельтский курган откроется, раскрывая свои секреты Отделу Археологии и Сохранения Магической Культуры Министерства, ожидающему на безопасном расстоянии позади тебя. Билл пригласит тебя на ужин в паб, и ты согласишься, даже если ты и не любитель еды из паба. Затем ты будешь оправдываться, ведь ты не смог съесть свою карбонару, но это не будет иметь значения; ты будешь бодр, неся с собой удовлетворение от того, что разрушил проклятие, и все будет казаться обнадеживающим.       Дома ты застанешь Гарри за чтением одной из тех книг, которые он тайком берет в маггловской библиотеке, как будто магглы могут предложить что-то лучшее, чем магия. Он быстро спрячет обложку книги, а ты закатишь на это глаза, но наклонишься и поцелуешь его. «Я сделал это, — скажешь ты, с гордостью и радостью, плюхаясь на диван рядом с ним. — Три недели работы, но я снял проклятие; буквально сегодня днем». И Гарри будет поздравлять тебя, осыпая поцелуями. Его лицо расплывется в усмешке, когда он заметит, как ты доволен собой. «Хочешь поужинать?» — спросит он. А ты пожмешь плечами. «Нет, я только что поел».       Это будет не совсем правда, но ты не захочешь волновать Гарри. Твой аппетит будет неуклонно снижаться, и время от времени после еды будет возникать рвота, но ведь это эффект всех этих зелий, не более того. Они, должно быть, работают. Ты притянешь Гарри к себе и прошепчешь ему на ухо: «Еда — это не то, чего я сейчас хочу», и глаза Гарри загорятся. Он стянет тебя с дивана, пронесет по лестнице и легонько бросит на кровать, а ты будешь смеяться над его нетерпением, над его очевидной потребностью в тебе. «Как же здорово видеть тебя таким», — скажет он. «Я чувствую себя сильнее, — ответишь ты, и это не будет — не совсем — ложью. — Теперь соси мой член, как хороший мальчик».       Ведь все обязательно изменится к лучшему. Это будет время празднования, время надежды. Ты скажешь Гарри, что хочешь провести с ним все выходные обнаженным, и он согласится. В вашем сближении — в ваших многочисленных сближениях в течение этих двух дней — будет чувство неотложности и отчаяния, что усилит твое удовольствие. Никогда еще ты не испытывал таких оргазмов, как эти. Весь твой мир будет Гарри: его бедра и руки, его губы на твоих, его развратный язык, его зеленые глаза, смотрящие на тебя, его член, скользящий о твой. Ты кончишь ему на лицо, на живот и в рот. Он войдет в тебя, и после этого ты будешь крепко обнимать его, потный и измученный, но такой счастливый. Твоим миром станет Гарри, и это все, чего ты когда-либо хотел.       Это будет последний раз, когда ты будешь чувствовать себя хорошо.

****

      По мере того как будут проходить недели, рвота будет усиливаться. Ты не сможешь скрыть это ни от Гарри, ни от своего босса, который подслушает, как ты три дня подряд будешь блевать в туалете для персонала. Он вызовет тебя в свой кабинет и потребует рассказать об этом; не потому, что он будет раздражен на тебя за сокрытие информации, которая могла повлиять на твою работу, а потому, что ему не все равно. Тебе придется признаться. Он побледнеет, но выслушает тебя, а потом будет настаивать на том, чтобы ты взял академический отпуск. Ты будешь протестовать, но слабо. «Перерыв, возможно, неплохая идея», — в конце концов согласишься ты, чувствуя, как болят твои мышцы и кости. И на протяжении последних нескольких недель ты будешь держать себя в руках только благодаря силе воли.       Дома Гарри будет рассматривать ситуацию как еще одного Темного Лорда, которого он сможет победить. Он начнет действовать, соберет свои, казалось бы, бесконечные запасы мужества и разработает план атаки. Он снова вызовет целителя, потом еще одного, чтобы получить еще одно мнение. Он будет использовать терминологию, которую он мог почерпнуть только из тех чертовых книг, которые он будет читать. Целители будут поправлять его или соглашаться с ним, но оба будут настаивать на одном и том же: пора отправиться в больницу Святого Мунго.       Гарри отвезет тебя туда ранним субботним утром, когда еще только забрезжит рассвет над крышами домов. В течение двух дней ты проведешь на больничной койке, проходя обследования и осмотры у целой череды целителей. К тому времени придет время рассказать об этом твоим родителям и приемной семье Гарри. Это — то, о чем ты не говорил, — больше не будет тем, что ты сможешь скрыть. Гарри будет посылать сов, а ты будешь принимать гостей; некоторые будут хорошо скрывать свою печаль, хотя и не полностью; другим же не удастся скрыть свои эмоции. Билл, который всегда казался крутым, в последствии расплачется; в его выражении лица также появится намек и на гнев, в котором он иррационально обвинит тебя в том, что ему не доверили эту информацию ранее. Ты не будешь возражать против его гнева. Ведь Билл не имел этого в виду. При таких болезнях, как эта, никакие эмоции не рациональны. Они не имеют никакого смысла, потому что ничто не имеет.       Твои родители приедут почти сразу же из той части страны, где они проводили свои годы. Выражение их лиц казались достаточно выразительным, чтобы сломить тебя; ты никогда не думал, что на чьем-то лице может быть столько боли. Они будут стараться быть сильными и стойкими; ведь именно это вы делаете в семье. Но твоя мать обнимет тебя и не будет отпускать очень долго, а твой отец обнимет вас обоих, и, несмотря на все их ошибки и все, через что они заставили тебя пройти в детстве, ты не захочешь никогда покидать их объятий. Ты позволишь себе — в кои-то веки — заплакать, а когда заплачешь, будешь волноваться за то, что возможно, не сможешь остановиться.       После двухдневных тестов главный целитель принесет результаты. Ты сможешь понять по его выражению лица, что они не будут хорошими. Не то, чтобы он был нужен тебе для подтверждения того, что ты чувствуешь внутри: что-то будет пожирать тебя, кусочек за кусочком, маленький темный червячок, который будет становиться все толще, пожирая все больше и больше тебя. Но ты будешь удивлен, когда поймешь, что не терял ни капли надежды. Он опишет твои шансы: «они не очень велики», — и ты застынешь, твой мозг будет в шоке. «Этого не может быть», — подумаешь ты; но это так и будет.       Гарри резко втянет воздух при этой новости, но сожмет кулаки и организует наступление: какие зелья, когда, какую еду есть, что еще мы можем сделать, чтобы помочь. «Надежда еще есть, — скажет целитель, больше для пользы Гарри, как ты и сам это понимаешь, — но какое-то время будет тяжело. Зелья могут быть ужасны».       Гарри кивнет. Ты поймешь, что у него внутри все клокочет, но он будет держаться ради тебя. Ты никогда не думал, что влюбишься в Гарри сильнее, но ты будешь потрясен силой этого; ты снова влюбишься в него так глубоко, так безвозвратно, так безоговорочно, что почувствуешь, что ты состоишь не из чего-то другого — не из костей, мышц, органов или крови — а из любви к нему.       Любви и этого. Того, что ты не хочешь называть. Не вслух.       Но ты будешь проводить свои дни, постоянно думая о этом. А Гарри будет брать отгулы на работе, чтобы ухаживать за тобой. Он будет готовить зелья, читать еще больше книг и использовать терминологию, которую ты не будешь понимать. Он будет сражаться, сражаться и сражаться, потому что это то, что он умеет. Он будет держать свою боль в тайне, вне поля зрения. И ты захочешь продолжить оставаться сильным ради него, даже когда твое тело будет мешать тебе это делать. Даже когда тебе захочется кричать, рыдать или сдаться. Ты останешься сильным ради него, потому что тебе невыносимо видеть его таким.       Однажды, когда Гарри будет в магазине, ты пригласишь Рона. Он немедленно уйдет с работы, хотя суббота будет напряженной, и ты встретишь его в гостиной, в халате, но ты не будешь обращать внимания на то, что будешь выглядеть неподобающе. Теперь это все было в прошлом.       «Позаботься о нем, — скажешь ты Рону, и он кивнет. — Потом… но и сейчас также. Пригласи его куда-нибудь выпить. Заставь его поговорить с тобой. Он не согласится… он даже не рассматривает такую возможность…»       Глаза Рона заблестят. И вскоре он приведет этот план в действие; на самом деле, уже на следующий день. Сначала Гарри будет отказываться, и тебе придется прибегнуть к: «Сделай это для меня». Гермиона останется с тобой, когда Гарри с Роном пойдут в паб. С ней будет здорово проводить время; сдержанная, читающая книгу и совсем не навязчивая. Она не будет демонстрировать благонамеренные, но притворные (и временами раздражающие): «Всё будет в порядке», как это делают другие. Не то чтобы ты винил людей в том, что они говорят банальности. Большинство пугаются, когда сталкиваются с главным врагом, потому что это не будет болезнь, из-за которой люди будут искать правильные слова и терпеть неудачу; ты больше не будешь нести болезнь, ты будешь нести смерть.       Это будет первая ночь, когда ты будешь уверен в том, что тебя ждет. Ты подождешь несколько дней — Гарри как раз вернется после прогулки с Роном и будет выглядеть немного спокойнее, — но в конце концов вам придется это обсудить. Тебе будет трудно найти для этого подходящее время; как можно найти идеальное время для обсуждения своей смерти?       В воскресенье ты проведешь утро в постели. У вас будет медленный и нежный секс, и Гарри еще долго будет прикасаться к тебе после того, как кончит — у тебя больше не будет эрекции — и ты будешь неоднократно гладить его по лицу. Его щеки станут мокрыми от слез, а ты будешь продолжать гладить его и наконец скажешь: «Все будет хорошо. С тобой все будет в порядке».       После этого Гарри сломается. Он крепко обнимет тебя, слезы потекут по его щекам, и он скажет: «Нет, я не буду. Не буду. Я не смогу быть в порядке без тебя».       «Ты должен быть, — скажешь ты, когда наконец перестанешь плакать. — Ты должен быть. Для меня».

****

      Иногда ты будешь в ярости. Ты, пошатываясь, встанешь с постели и пойдешь в ванную, чтобы поблевать, а когда увидишь в зеркале свое изможденное лицо, возьмешь мыльницу и разобьешь ее об пол. Ты разобьешь все, включая зеркало, и направишься в спальню, чтобы разбить еще что-нибудь. Гарри взбежит по лестнице на шум, но будет наблюдать за тобой у двери. Он позволит тебе разбить все: прикроватные лампы, хрустальную чашу, в которой ты хранишь свои серебряные запонки, стакан с водой, за исключением флаконов для зелий: их бывает трудно заменить. Ты сломаешь все, что может сломаться, но не тронешь фотографии тебя с Гарри на каминной полке.       «Это несправедливо! — будешь кричать ты, и слезы будут катиться по глазам Гарри, когда ты будешь крушить и разбивать вещи. — Это несправедливо, не после всего».       «Почему я?» — спросишь ты, зная, что ответа нет.       «Я хочу проводить с тобой больше времени», — скажешь ты Гарри, и одной этой фразы может быть достаточно, чтобы сломить его. Чтобы сломить вас обоих.       Но чаще всего твое заболевание — не болезнь: а смерть, которую ты несешь, — будет оставлять тебе мало энергии для гнева. Ты будешь есть печенье и пить чай прям в постели и целовать Гарри так часто, как только сможешь. Ты будешь говорить по-деловому о финале: «Вот мое завещание, я оставляю тебе свою квартиру и хранилище, и вот как я хочу, чтобы выглядела моя служба». Иногда ты будешь шутить по этому поводу. «Если ты выберешь белый атласный гроб, я вернусь и буду преследовать тебя».       Гарри не найдет эти шутки смешными, но он будет притворяться ради тебя.       Ты будешь продолжать говорить о том, что будет после, как будто можешь сглазить, чтобы этого не случилось. Ты будешь надеяться, что, поговорив, это будет казаться менее пугающим. «Ты всегда хотел завести собаку, — скажешь ты Гарри. — Тебе обязательно следует завести собаку».       Ты также будешь говорить о прошлом. «Помнишь тот отпуск в Португалии? Мы провели целый день на пляже, а потом ты повел меня в тот ресторан морепродуктов… на фоне заходящего солнца…»       «Я помню, — скажет Гарри. — Я все помню».       Воспоминания — это все, что ты можешь ему сейчас оставить. Но и этого будет недостаточно.

****

      Наступит время, когда ты будешь лишь слегка осознавать происходящее. Время, когда ты не будешь ни шутить, ни злиться, ни плакать. К тому времени ты станешь не столько Драко, сколько… этим. Смертью, которую ты несешь. И тогда Гарри поймет, поймет, что ты медленно угасаешь, и он расколется и заплачет у тебя на глазах, спрятав лицо в ладонях, и рыдания будут сотрясать его тело. Вокруг тебя снова будут толпиться люди: целители, оценивающие состояние и возможные сроки о том, что: «возможно, осталось всего несколько дней»; друзья, шепчущие, чтобы не разбудить тебя, как будто это сон держит тебя в своих тисках; твои родители рядом с тобой, с реками слез, катящимися по лицу твоей матери, твоим отцом, выглядящий на десять лет постаревшим; и посреди всего этого Гарри, разрушенный болью. Переходя от ярости к отчаянию, от отчаяния к самообладанию и так по кругу. С ураганом эмоций швыряющим Гарри из стороны в сторону, как ветку, подхваченную штормом.       Ты будешь очень жалеть, что не можешь избавить его от этого.       Однажды утром, когда только рассветет, ты найдешь в себе силы позвать Гарри к себе хриплым голосом. Он сядет рядом с тобой и возьмет твою руку в свои. Ты улыбнешься, на сколько хватит сил, и посмотришь на него в последний раз. Зеленые глаза, грязные волосы, мягкий рот, сильные пальцы, грудь, ноги, все; все, к чему ты прикасался, целовал и держал. Он — твой, а ты — его. Тебе будет тридцать шесть, и ты умрешь, но в тот момент ты будешь чувствовать только благодарность: ведь ты познал, что значит любить Гарри. Быть любимым им.       «Я люблю тебя, — скажешь ты ему. — Люблю тебя больше всего на свете». И ты будешь делать вид, что не замечаешь, как блестят его глаза.       «Я тоже тебя люблю», — скажет он, но к тому времени тебя уже не будет.