неясные очертания

Казутора боялся новых людей и редко выходил из дома в свободное от работы время. Однако ради благополучного возвращения Чифую в их общую съемную квартирку после очередной шумной вечеринки Ханемии пришлось завязывать бессмысленные разговоры с незнакомцами в поисках друга по периметру места проведения торжества. Он обходит гостиную, пристальным взглядом скользя по лицам присутствующих. Осматривает все, уделяя внимание даже самым незначительным деталям, и проходит дальше, моментально сталкиваясь с компанией подвыпивших ребят в коридоре. Сердце Казуторы колотится безудержно и готово вырваться из груди в любую секунду, в горле пересыхает от страха перед стольким количеством человек на квадратный метр, находящихся совсем близко. Нарастающая паника на короткое мгновение парализует тело, но он быстро вспоминает, зачем пришёл, и серьезно старается взять себя в руки, чтобы не потерять равновесие на теряющих гибкость ногах от переизбытка тревожных и вместе с тем отвратительно навязчивых мыслей. Ханемия набирается смелости и дрожащим голосом, по-идиотски запинаясь, задаёт вопрос, сильно беспокоящий весь вечер. Темноволосая девушка из компании молодежи с множеством серебряных колец на пальцах лениво указывает на стеклянную дверь, ведущую на задний двор. Казутора благодарит коротко, почти на ходу, стремительно огибая пролеты и случайно расталкивая людей в проходе, принося каждому тираду унизительно непрекращающихся извинений. Хочет, чтобы весь этот парад социофобного позора поскорее кончился. Он замечает утомленного Чифую, подпирающего своим обездвиженным крепким алкоголем тело электрический барбекю гриль сразу на выходе к небольшому патио. На удивление, Мацуно стоит в полном одиночестве, лениво хватаясь обеими руками за отяжелевшую голову, и Казутора внутренне содрогается при виде его упаднического состояния. Ему действительно больно видеть вечно подбадривающего, ослепительно добродушного и приветливого друга таким уязвленным и потерянным в нынешний момент. — Пойдем, Чифую. Нам пора, — приглушенно произносит Ханемия, осторожно подходя вплотную и ощущая, как его ладони вновь непроизвольно потеют от напряжения. Самое главное сейчас — вывести Мацуно отсюда целым и невредимым, обеспечить его безопасность в дороге и уложить спать без нелепых происшествий. Чифую протяжно и неразборчиво выдыхает, выказывая вселенскую усталость, однако совершенно не противится неловким прикосновениям, безвольно разрешая несамостоятельно перекинуть свою руку через чужое костлявое плечо в поисках опоры. На негнущихся ногах по мере сил шагает по безлюдной улице, залитой тусклым светом ночных фонарей, измученно прижимаясь к трясущемуся от накатывающей паники телу друга. Казутора страшится ответственности, которая неожиданно свалилась на его плечи. Он часто переживал за благополучие Мацуно, поэтому окружал не столько заботой, сколько гиперопекой, и сегодняшний инцидент не составляет исключения. После выхода из колонии, осознав, что Чифую — единственный человек, на которого можно положиться, не возвращаясь воспоминаниями к кошмарам пережитого подросткового периода, повлёкших множество бессмысленных смертей, Ханемия безотчетно цеплялся за положительно настроенного к нему юношу словно за обрывающуюся соломинку. Эта привязанность укоренилась до такой степени, что кажется, будто они навеки связаны друг с другом незримой спасительной нитью. Оказавшись в метро, Казутора незанятой рукой расплачивается за проезд, переходя через высокие турникеты, в то время как другой — крепко, но в то же время невыразимо заботливо поддерживает обездвижено тяжелое тело Мацуно по пути к эскалатору. Чифую невнятно мычит в попытках произнести что-то членораздельное, и парень от накатывающего беспокойства только сильнее сжимает его ладонь в навязанном самому себе страхе недосмотреть за другом. Нетерпеливо, с замиранием сердца ожидает прибытие поезда, топчась на месте, инстинктивно ощущая, как обременённая тяготами бесконечного дня голова Мацуно неожиданно оказывается на его плече. Чифую сопит тихо, едва слышимо, мягкие светлые пряди обрамляют лицо, естественно закручиваясь у самых кончиков. Казуторе даже думается, что в этот момент юноша походит на беззащитного котёнка, ластящегося к взрослому в поиске внимания. Чифую слегка вздрагивает от нарастающего шума железнодорожных колёс, а вместе с ним ненадолго встрепенулся и Ханемия, моментально попридержав друга за локоть на всякий случай. Современно смоделированный поезд останавливается окончательно, и двое занимают сидячие места в безлюдном вагоне. Мацуно продолжает непроизвольно прижиматься к юноше, побуждая того робко обнять себя за талию длинной холодной рукой. Казутора не перестаёт переживать за блуждающий, опьяненный разум Чифую, желая только поскорее довезти его домой в целости и без случайных приключений. Вновь переводит взгляд на устойчиво припечатанное к собственному плечу инородное тело и выдаёт вымученное подобие улыбки, заключая его в крепкие объятия. Ханемия смущается от одного вида зарумяненных округлых щек, полуоткрытых чувственных губ, красивых густых бровей, смыкающихся на переносице. Определённо, лицо Мацуно прекрасно настолько, что только им одним и хочется любоваться всю оставшуюся жизнь, это Казутора и делает, не отводя восхищённых пшеничных глаз от упоительно дремлющего друга. — Куда мы? — вкрадчиво спрашивает Чифую, прикрывая веки, доверительно и отчасти лениво потеревшись щекой о костлявое плечо. Ханемия ощущает благоговейный трепет, жарко пронизывающий нутро, неуверенно приблизившись к мягкой руке, в ту же секунду с осторожностью проходясь по ее тыльной стороне, в частности, острым костяшкам кончиками своих шершавых пальцев. — Возвращаемся домой, Чиф. Ты слишком устал, — хрипло, заговорщически шепчет Казутора, опаляя заостренное ухо сбивчивым дыханием. Мацуно только коротко кивает, по-новому погружаясь в безмятежный полусон, прислоняясь мягкой щекой к татуированной шее. Казутора пытается восстановить душевное равновесие, отторгая ограниченной рациональностью минутные порывы прильнуть в ответ. Чифую просто перебрал с алкоголем на очередной тусовке, Ханемия не должен совершать лишнее, то, что в трезвом состоянии его другу определённо бы не понравилось, в угоду своим непреодолимым желаниям. Он и так позволил себе слишком много, продолжая ласково сжимать безвольное тело в своих цепких объятиях. За долгое время совместного проживания и работы, Казутора наконец смог разобраться в своих чувствах и понять, что испытывает влюбленность, но на задворках сознания знает отчётливо, что никогда не поведует об этом абсолютно откровенно и неподдельно. Чифую не ощущает того же по отношению к нему, и это очевидно как ясный день. Лишь выказывает товарищескую поддержку и неукоснительное сопереживание благодаря тому, через что Ханемии пришлось пройти за недолгое, но уже обременённое всевозможными тяготами, существование. Через несколько станций Казутора невольно переводит очарованный юношей взор на сменяющие друг друга предрассветные пейзажи, скрывающиеся за стеклянными окнами метро. Доселе непроглядно темное небо без единого проблеска постепенно сменяет окраску, разливаясь нежно-розовым светом, застилающим туманную пелену. Ханемия ненамеренно возвращается мыслями к Чифую, стоит полноценно ощутить чужие руки, хаотично блуждающие по спине и туго скрепляющие подрагивающее от уверенных прикосновений тело в замок на тонкой талии. — Не хочу домой. Без тебя в этом идиотском мире не хочется ничего, — произносит пленительно медленно, с особой деликатностью придвигаясь вплотную и оставляя короткий поцелуй на чужой щеке. Казутора робеет, яркий багровый румянец навязчиво прилипает к лицу, он буквально не в силах пошевелиться и вымолвить хоть что-то отдалено разборчивое, чувствуя ещё одно спонтанное касание на уголке чувствительных, естественно подрагивающих губ. Казутора уже совсем ничего не осознает, не смея и пошевелиться, ведь даже дышать теперь до невозможности тяжело. С чем связан тот факт, что Мацуно говорит ему такое, если они живут под одной крышей, и поступает нехарактерно для себя, проходясь лёгкими поцелуями вдоль широкой скулы? Под страхом перед неизвестностью Ханемия не отвечает на неожиданный порыв безграничной нежности, отказываясь верить, что все происходит настолько явственно и осязаемо. Он продолжает сжимать податливо гибкое тело в своих костистых руках, но чувство невыносимого стыда застилает глаза, не позволяя повернуть голову в сторону и встретиться с затуманено горящим взглядом друга, действия коего подкрепляются влиянием алкоголя: — Я всю жизнь только и делал, что восхищался тобой. Не бросай меня. Казутора различимо вздрагивает, прислушиваясь к настойчивой просьбе возлюбленного. Ханемию моментально прошибает, немыслимый трепет прожигает внутренности. Чифую никогда не был с ним настолько откровенным и прямодушным. Берет за запястье, самолично прикладывая чужую руку к собственной горящей щеке, очерчивая мальчишески вздернутым носом линии на ледяной ладони. И Казутора из последних сил старается не обращать внимания долго-долго, отсчитывая количество оставшихся станций с немыслимым энтузиазмом, будто только это его сейчас и заботит. В момент, когда Мацуно мягко опускает подбородок на его разнеженное предплечье, юноша наконец легонько поворачивается в его сторону в надежде, что Чифую вновь уснул и ему не придётся терпеть эту сладостную пытку и слышать слова, терзающие заходящееся сердце. Однако его тайный возлюбленный не спал, будто намеренно выжидая томительный момент, не упустив случая незамедлительно приблизиться вплотную к чужому лицу, встречаясь с другом пламенеющими взглядами. Мацуно собственнически кладёт руку на подрагивающее от глубокого волнения колено и явственно ощутимо, безоговорочно целует в ожидании желанной реакции на непреднамеренно стремительное проявление нежности. Казутора неуверенно подаётся вперед, все ещё не в состоянии провести целесообразную параллель с реальностью. Его губы сминаются под натиском излюбленных уст, и он совсем не может контролировать своё тело параллельно с замутнённым сознанием. Перекладывает свободную ладонь на белобрысую макушку, перебирая пальцами короткие шелковистые пряди. Они целуются под шум колёс и гудение поездного мотора. Ханемии кажется, что он в эту же секунду задохнётся под натиском крышесносных ощущений, чуть крепче прижимая тело возлюбленного к своему в немом стремлении отогреть его, выразить с помощью тонких прикосновений и трепетных поцелуев все накопившиеся чувства. Чифую бессильно прикрывает глаза, опираясь ладонями на хрупкие плечи. Кажется, что он стискивает в объятиях изящную фарфоровую куклу, с которой обязательно нужно обращаться как можно более бережно и обходительно, чтобы невзначай не повредить даже самые незначительные детали игрушечной модели. Мягко отстранившись, Казутора по-доброму улыбается, впервые за долгое время осознавая, что именно сейчас ощущает безграничное счастье, разделяя это блаженное мгновение вместе с любимым человеком, двумя пальцами поглаживая податливый подбородок. На языке теплится привкус крепкого алкоголя, но мысли Ханемии сосредоточены на идеализированном образе возлюбленного, они упрочиваются в голове, заполоняя разум и не оставляя ни единого места в потоке одурманивающих дум. Юноша никогда не надеялся на взаимность в их исключительно дружеских отношениях, даже представить не мог, что у него возникнет хотя бы проблеск надежды на воплощение собственных романтических фантазий. Чифую медленно пододвигается к нему снова, крепко окольцовывая трепещущее от каждого мимолетного касания тело двумя руками и аккуратно утыкаясь носом в широкую грудную клетку. Казутора обнимает в ответ, почти невесомо оставляя короткие поцелуи на лохматой светлой макушке. Рассуждает про себя, что наконец наступил долгожданный момент, когда он сможет признаться Мацуно в безграничной преданности и глубокой, совершенно неподдельной любви, но сразу же запинается на полуслове, чувствуя неизъяснимую дрожь, окутывающую все естество. — Я так скучаю по тебе, Баджи-сан, — совсем тихо, почти шёпотом, произносит Мацуно, в очередной раз потеревшись румяной щекой о льняную футболку. Казутора немного ослабляет хватку, однако все ещё продолжает сжимать парня в своих болезненных тисках, еле удерживая проступающие слёзы, вперивая взор в панорамное окно, за которым скрываются бесцветные лучи солнца. Утро наступило. Два надломленных человека без имени и веры в будущее, отчаянно прижимаясь друг к другу, в терзающем сердце безмолвии возвращаются домой.