я приду этой осенью

Гинтоки выходит из дома — не то чтобы было куда идти, просто выход из дома иногда гарантирует, что ты в ближайший час не выйдешь в окно. Снова период безработицы, и Гинтоки не знает, где брать денег буквально на еду. И ладно бы он — выкрутился, — но у него — забота о Кагуре и Шинпачи, большая собака и большая ответственность, которую он никому не покажет. — Гинтоки-доно, — окликают его. Саката дёргается: голос он уже узнаёт. Он неловко поворачивается и придумывает семь отмазок от разговора. Окликает его Самурай — у него есть имя, но Гинтоки в момент знакомства был занят попыткой расслушать, что поётся в рэпе остановившейся у его дома машины, — и всё самурайское при нём: уставший взгляд человека, который знает о жизни чуть больше, чем нужно, чтобы спокойно спать по ночам, ухмылка одними уголками губ и какая-то странная прямолинейность во всём. Он пришёл пару месяцев назад к Гинтоки и сказал: — Вы интересный человек, мне бы хотелось познакомиться поближе. Гинтоки, как и положено, не поверил, но так и не разобрался, в чём же истинная причина таких встреч, которые начинает Самурай: приходит в Ёрозую якобы за делом, а в итоге пытается выяснить что-то о Сакате. Гинтоки не сдаётся и увиливает от всех вопросов, потому что Самурай давно перешёл все границы и спрашивает прямо о том, о чём хочется думать примерно никогда. Вот и сейчас — поджидает за углом, вместо ножевого — одна фраза. Гинтоки торопится всё это прервать: — Я очень спешу, у меня дела, — не сбавляет шаг. Самурай бесцеремонно хватает его за край рукава. Как бы он ни расспрашивал Гинтоки, он не слышит, когда тот отвечает “мне всё это неинтересно”. Тоже, должно быть, считает, что ещё не до конца его разгадал, а значит, надо продолжить общение. А может, просто ждёт, когда Гинтоки начнёт задавать вопросы в ответ. — Есть работа, — объясняет он. Гинтоки тяжело вздыхает. Если быть уж совсем откровенным, то Самурай и правда подкидывал уже несколько работ — адекватных и за настоящие деньги. Наверное, стоит дать ему шанс. Они возвращаются в Ёрозую, потому что Гинтоки любит в себе режим делового человека. По пути думает, почему же не сказал какую-нибудь грубость, чтобы их навсегда отвернуло друг от друга. Он вообще никому не рассказывал про Самурая, кроме Хиджикаты, когда они пили вместе и сорвали все барьеры. Тоширо сказал, что если что-то пойдёт не так, Гинтоки всегда может попросить помощи у доблестных Шинсенгуми, пусть и тайно. А ещё — что завидует этому Самураю в прямолинейности, потому что разгадывать намёки Сого на всё-всё-всё, что их связывает, иногда оказывается тяжело — для самого Окиты тоже, потому что он запутывается, чего на самом деле хочет во всей своей драме. Посреди этих откровений Гинтоки мягко отказывается от помощи, потому что принимать её — словно признавать поражение. Саката вот не умеет совсем, жертвовать собой ради других — это всегда пожалуйста, это главное умение, вписанное в резюме с гордостью, но принимать чужие жертвы странно и неприятно, Гинтоки каждый раз должен всех переиграть и отменить чужое самопожертвование. Поэтому “я сам со всем справлюсь” вплетено во все принципы Сакаты. И он как будто даже справляется. Выходить из делового режима у Гинтоки получается на раз-два, он уже на лестнице выпал из реальности и представил, что возвращается досматривать после вынужденного перерыва этот странный нудный фильм, в котором очень красивые мужчины делают очень некрасивые вещи, и это почему-то затягивает. Он по привычке садится на диван, и Самурай зачем-то тоже — не напротив, а рядом, и в голове щёлкает переключатель, и Гинтоки снова деловой человек, но до рабочего стола — метр неловкости и тупых объяснений. Впрочем, Самурая можно было бы и отвадить именно тем, что Саката как будто тупит так сильно, что от этого рождаются новые планеты. Впрочем, Самурай на такое не ведётся и даже умиляется — и Гинтоки передёргивает от его странной полуулыбки одними уголками губ. — Так что за дело? — торопит Гинтоки. — Я тут кое-что подслушал, — торжественным шёпотом говорит Самурай, — и на чёрном рынке поговаривают об изобретении нового оружия. Гинтоки тяжело вздыхает. Во-первых, от того, что в него снова влюбляется человек со странными принципами, моральным раздраем, серой душой — или вообще без души, — и Саката на таких людей ведётся очень, и поэтому отказывать всё сложнее. Во-вторых, ему, пережившему войну, никогда не понять тех, кто её возвращает вот так, в изнаночной повседневности, которую все игнорируют. По телевизору крутят боевики, но людей убивают прямо у тебя под окнами — никто не замечает. Гинтоки старается тоже, потому что в одиночку сражаться против системы наркобаронов, торговцев оружием, людьми и аманто — так ты ничего не сделаешь. Кто бы присоединился к борьбе? Сильная девочка, которая слопала всех врагов и не подавилась бы, сильный мальчик, который может занудничать сколько угодно, но Гинтоки сам видел, каких бесенят Шинпачи прячет за очками, ну и два ебалая из Шинсенгуми до кучи, просто потому что им плевать, насколько их верхушка куплена, если что-то идёт не так. Они, возможно, куда больше переживают из-за всей этой несправедливости, потому что это ведь буквально их работа — защищать мир от зла. А получается, что они защищают не весь, что есть зло, которое само под защитой — и с которым мириться до дрожи в руках обидно. Да и все они — в том числе остальные, которые всегда готовы прийти на помощь, но на этот раз не смогут — повязаны в этой системе. И страшно представить, насколько именно ты связан с теми, кто управляет всем криминальным миром, и сколько процентов твоей зарплаты профинансировано лично ими (и сколько из них присылают анонимные валентинки для Гинтоки, но это уже личное). — Какого именно? — Говорят, что-то ломает реальности, — Самурай наклоняется ближе и шепчет Гинтоки почти на ухо. Тот не отстраняется, потому что в целом всё равно, немного неприятно, но чувств не вызывает никаких. — В каком смысле? — Саката хмурится. Его мир, конечно, соткан из отсылок и пародий ко всему, что происходит вокруг, и вообще всегда есть ощущение, что он немножко выдуман, но это ведь не значит, что это на самом деле так, это просто странное чувство, как чувство петли на шее, когда снова разбивает сонный паралич, или непонятно почему возникающее чувство голода, когда он смотрит на усыпанное звёздами небо. — Не знаю, — Самурай отодвигается обратно. Рука его дёргается — хочется положить её на колено Гинтоки, но Саката предупредительно встаёт и отходит к окну, отыгрывая взволнованность происходящим. Самурай делает вид, что не расстроен, и продолжает. — Просто говорят, что какое-то новое оружие расщепляет саму реальность, буквально стирает саму суть преступления и переворачивает мир. — Кто говорит? Самурай загадочно отмалчивается. — Конечно, не все. Думаю, большинство не верит, да я и сам полагаю, что слухи эти раздуты. Но сплетни не появляются просто так, особенно в том мире, значит, у всего есть причина. — И что ты предлагаешь мне? Разузнать, что это за оружие? — Уничтожить его. — Дерзко. — Под стать тебе. Гинтоки ахает от таких слов. Самурай с таким подходом мог бы и сам сходить и уничтожить всё, но, должно быть, и сам он всего лишь элемент этой системы, который просто исчезнет, если начнёт кусаться. — Есть варианты, где его разрабатывают? Самурай кивает и протягивает бумажку — красивым почерком обозначен адрес. Гинтоки ловит себя на мысли, что в Самурае всё красиво — и загадочная трагичность прошлого, которая считывается по взгляду, и мимика — больше намёков, чем настоящих эмоций, и тёмное настоящее, и всё, что его окружает, — и при всей этой красоте он ведь совсем не нравится. Ещё оружие это уничтожать, боже-боже, совсем не вовремя и не к месту — посреди очередного кризиса “кто я такой, если мне не хочется ни в кого влюбляться”. — Я могу пойти с тобой, но… — Самурай делает неопределённый жест, который должен намекнуть на неопределённые обстоятельства. — Я справлюсь сам, — вылетает раньше, чем Гинтоки успевает подумать. Это можно было бы писать на визитках, если бы у них были деньги на них. Самурай кивает, но не уходит. Саката тяжело вздыхает, и, наверное, в этой его усталости тоже есть своё обаяние, которое притягивает других людей. — Я сообщу, когда закончу. Впрочем, ты по своим источникам наверняка узнаешь всё сам. — Даже не спросишь о плате? — Спокойное будущее? — предполагает Гинтоки и отворачивается к окну, словно пытается запомнить, как Эдо выглядит в этой реальности, которую угрожают стереть. Самурай цокает языком. — Цени себя больше. Он чем-то шуршит и всё-таки уходит — наверное, привычка вот так исчезать после какой-то строгой важной фразы. Гинтоки оборачивается и на столе видит деньги. Вот столько может стоить жизнь целого города. Или — смерть самого Гинтоки. Саката и правда справляется сам: покупает Кагуре продукты на несколько дней, вносит кое-что Отосе, чтобы не ругалась в первые дни, когда Кагура останется одна, оставляет немного денег для Шинпачи и выскальзывает из дома ровно за пять минут до того, как туда возвращаются его ребятёнки. Он всегда немного готов к своей смерти, и каждый выход из дома — сайонара, родные, — и возвращаться всегда немножко непривычно и как будто даже волшебно. Адрес — заброшенная база на окраине города. Эдо, впрочем, разрастается неравномерно, и растёт именно окраинами, будто это опухоль делает его больше. Хотя элитные районы тоже появляются — надо же где-то жить тем, кто может купить городские болезни, но Гинтоки там не бывают (хотя его ненавязчиво зовут). Что там может ждать? Безумный учёный? Странная банда? Хлюпики, распустившие слухи? Или ловушка, которую подготавливал Самурай в течение нескольких недель? Гинтоки, впрочем, ко всему готов — и к шутке вселенной, и к предательству, и к смерти. Он сливается с этим районом, всем своим видом говорящим, что здесь творятся тёмные дела, потому что он тоже злой мальчик, который иногда делает добрые вещи. Зло может быть привлекательным, это правда, если оно своей сутью переворачивает устоявшиеся принципы, а не просто паразитирует на человеческих слабостях. Ангар найти тоже несложно, и в этой простоте всё больше тревожных сигналов о предательстве. Гинтоки был бы ему даже рад, потому что это поставило бы точку в их непонятных отношениях. Саката проникает внутрь: большие ворота для машин заперты, но замок на маленькой двери — вероятно, чёрных ход — хлипкий и легко сбивается. Внутри и правда целая изобретательская лаборатория: повсюду аккуратно лежат наборы инструментов, много различных материалов, листы металла, какие-то приборы и огромное количество проводов. Гинтоки пробирается сквозь этот лабиринт к центру, и ему чудится, что эти провода сейчас оживут и обмотают его шею. Впереди что-то потрескивает-искрится, и кто-то даже напевает себе под нос: чья-то работа идёт полным ходом. И Гинтоки эту работу сейчас прервёт — аж жалко, ведь наверняка за всем этим скрывается кто-то умный. Саката выглядывает из-за шкафа, отделяющего от центра, где и происходит всё изобретение, и сначала видит какой-то большой бластер с подключёнными к нему проводами и даже как будто капельницами. А потом он видит кружащего вокруг него Гэнгая. Гинтоки хмурится, и мысль о предательстве, так долго ворочащаяся в голове по пути сюда, снова напоминает о себе, но он её откидывает: сначала — разговор, потом уже обвинения. Он больше не прячется и выходит в круг света. Здесь теплее от работающих приборов и даже как-то уютно рядом с машиной, способной что-то плохое сделать с реальностью — Гинтоки теперь, увидев изобретателя, больше уверен в правдивости слухов. — О, — Гэнгай тоже его замечает и приветливо машет гаечным ключом. Гинтоки смотрит с прищуром, но всё же спрашивает: — Это что? — О, уникальная вещь! Она способна переносить тела сквозь реальности. Правда, лишь в теории. — Зачем? Гэнгай пожимает плечами. — Просто ради науки. А вообще… Я бы выставил её на продажу за бешеные деньги, и когда какой-нибудь богач, интересующийся оружием, купил бы её, я бы абсолютно случайно заставил её сработать на нём. Гинтоки смотрит с удивлённым восхищением: да все они потихоньку, по мере сил с этим злом сражаются. И Цукуё, которая оттачивает военное мастерство, чтобы все эти криминальные авторитеты не сделали больно её девочкам, и ниндзя, которые лишь разыгрывают смерть тех, за кого очень хорошо заплатила мафия, и Отае, которая подливает в вино слабительное, если к ним в хост-клуб приходят бандиты, и Шинсенгуми, которые хватаются за любую зацепку мёртвой хваткой, лишь бы заставить закон наконец-то работать против тех, кто его купил, и вообще весь Эдо — противоборство, почти не видимое, но большое-большое. — Как это работает? — интересуется он. — Человека выкидывает в другую реальность. Через минуту он возвращается обратно, но какое-то время он проводит там, и возвращается совсем изменившимся, наверное, свихнувшимся даже, потому что я не знаю, сколько именно ему там быть — по моим предположениям, где-то неделю, но это всё ещё только в теории. — То есть она ни на ком не испробована? Гэнгай отмалчивается, а значит, кто-то у него здесь уже побывал. И там — в других реальностях — побывал тоже. Но, вернувшись, эти люди не смогли толком объяснить, что с ними было, потому что за чертой случилось что-то страшное. Гинтоки не требуется много времени, чтобы почувствовать в себе ужасное любопытство посмотреть на какую-то другую реальность. Хуже, лучше — не столь важно. Он уже видел альтернативное будущее, где всех пожирал вирус, и было очень приятно вернуться сюда, какой бы отвратительной жизнь здесь иногда ни казалась. — Я ищу добровольца, который мозгом покрепче будет, — словно читает его мысли Гэнгай. — Обещай, что она сделает всего два выстрела: в меня и в какого-нибудь ублюдка. И потом ты её уничтожишь. Гэнгай кивает: — Я боюсь, что на большее количество машинки этой уже и не хватит. Она очень перегревается, значит, что-то плавится внутри, она сломается очень быстро. Гинтоки, конечно, в каких-то других обстоятельствах бы ни в каких экспериментах участвовать не стал. Но что-то в последнее время всё больше мучают мысли о каких-то других версиях себя, которые с благодарностью принимают влюблённые взгляды и смотрят в ответ так же, которые засыпают в чужих объятиях, а не в воображаемой петле на шее, которые сядут в машину к присвистывающему из неё человеку, а не бросятся под колёса. Он хочет посмотреть на них — и понять, что сам-то всё сделал правильно (кажется). — Не думал, конечно, что скажу это, но давай, стреляй в меня этим всем, — Гинтоки недоверчиво тыкает в оружие. Гэнгай только рад такому эксперименту, хотя и переживает за этого подопытного больше, чем за предыдущих. — Готов? Саката кивает. Через секунду его сносит какой-то ужасной по силе взрывной волной, и мир исчезает. Гинтоки думает, что на этот раз умирает как-то странно, как-то не так, как раньше, — да и сколько было этих смертей? Больше, чем положено котам? Не то чтобы Гинтоки — кот, но с таким количеством побегов за грань уже и не человек. Он открывает глаза, и взгляд из плавающей вокруг комнаты выцепляет вдруг своё лицо — другое своё лицо. Другой Гинтоки отличается большей усталостью взгляда — и на глазах очки, — и волосы как будто больше взлохмачены. “Так выглядит бог?” — проносится в голове вопрос. Надо бы спросить у него, в каком Гинтоки сейчас состоянии — мёртв ли, жив или средне. Саката умеет быть всем. — Я котик? — спрашивает он совсем не то, что хотел, потому что в голове всё перемешалось. Гинтоки, похожий на бога, смотрит внимательно и отвечает: — Да можно и так сказать. — Вау, — отвечает Гинтоки, похожий на кота. — Вау, — вторит Гинтоки, похожий на бога. — Ты выглядишь совсем как я. Только как будто усталости меньше. — Это просто адреналин от битвы взбодрил… Я умер? — наконец-то Гинтоки, похожий на кота, формулирует мысль правильно. — А кто из нас может сказать, что он по-настоящему жив?.. — пожимает плечами Гинтоки, похожий на бога. — Нет, ты жив, но, кажется, ты… не совсем отсюда. Это моя вселенная. А ты принадлежишь своей. Понимаешь? — Как будто да. Воды бы попить, — жажда мучает Гинтоки, похожего на кота, чуть больше, чем разные вселенные, обязательно заводящие себе по своей версии Сакаты. Гинтоки, похожий на бога, приносит воды, и к Гинтоки, похожему на кота, потихоньку возвращается память. Конечно, он в другой реальности — так ведь и планировалось. — Я Гинпачи, — представляется человек этой вселенной. — Гинтоки. — Ого, странно, что мы разные. — У меня ещё и дамское имя есть, — хвастается Гинтоки. — Паако. — Тупо. — Не тупо, а Паако, — Гинтоки в возмущении тянется пнуть Гинпачи ногой, но промахивается. — Я думал, что даме больше подходит Гинко. — А, такая тоже есть, — Саката кивает. — Просто то прям новая версия, а Паако — это я платье надеваю. И хвостики пушистые делаю. Гинпачи смотрит на него долго-долго — Гинтоки успевает задуматься, что такое не говорят в первые минуты знакомства. Даже своим собственным версиям. — А ты тут чем занимаешься? — Я сэнсэй, знаешь ли. Учу малолеток курить за школой. Ещё иногда рассказываю всякие истории про хэйанского героя Саката-но-Кинтоки, про изобретателя Хирагу Гэнная, про наёмного убийцу Каваками Гэнсая, что служил самураю Такасуги Синсаку, про государственного деятеля Кацуру Когоро… Мне продолжать? — он смотрит с нескрываемым ехидством, потому что знает гораздо больше о версиях Гинтоки, чем он сам. — Не стоит, — Саката мотает головой. Каждое имя — осколком по сердцу, — ты ведь их знаешь совсем другими — будто смеётся вселенная — а они были и вот такими. И даже — без тебя прекрасно существовали. — Это на уроках ты так или за углом школы?.. — И так, и так, — Гинпачи самодовольно усмехается. — Дети получают информацию по-разному. Иногда мы готовимся к экзаменам во время чаепития, и это приносит свои результаты. — Ученики сдают лучше? — Нет, я уношу оставшиеся пироженки домой. Их оценки меня мало волнуют, а вот пустой холодильник — очень даже. Гинтоки понимающе улыбается. — Надолго ты сюда? — перебивает его мысли сэнсэй. — Я не знаю. Где-то неделю. Потерпишь? — Это будет ужасающе, — Гинапачи не договаривает: ужасающе прекрасно — и что с нами через неделю будет? мы ведь не сможем разделиться, не сможем попрощаться, — и ужасающе больно. — А ты? Тут ведь непривычная тебе реальность. Освоишься? — Я прошёл не одно сражение, — ворчит Гинтоки. — Да, в этом-то и проблема. Здесь всё решают не мечом и справедливостью, а умением быть змеёй и не разламываться, когда падаешь с крыш многоэтажек. — Проведёшь экскурсию? Гинпачи кивает. Познакомить свою иную версию со своим миром — мечта, заколдованный уроборос, который конец хвоста не кусает, но нежно целует. Квартира Гинпачи — кухня, плавно перетекающая в комнату; он говорит, что их называют квартиры-студии. У него есть специальная ширма, чтобы перекрыть переход из комнаты в кухню, но пользуется он ей редко. — Я живу один, и это лучшее, что есть в моей жизни, — бросает он мимоходом, но Гинтоки воспринимает это на свой счёт. — Я скоро исчезну, — спешит обрадовать он, — и ты снова вернёшься к своему счастью. Гинпачи смотрит снова долго-долго, и Саката думает, что, возможно, если лучшее — это одиночество, то всё остальное — хуже, всё, что может радовать, — хуже, и это же страшная жизнь рисуется, настолько страшная, что Саката предпочтёт отказаться от перехода границ (и нарушит их обязательно, чтобы спасти — иначе не может). За окном — Гинпачи живёт в многоэтажке, хотя район, по его словам, не самый благополучный и лишь пытается походить на элитный, — распадается Токио, распадается на пиксели и жжёт глаза своей яркостью. Там столько закатного солнца, которое отражается в гладких стёклах и огромных лужах, — слепит глаза красным. Это не кровь, убеждает себя Гинтоки, и всё же видит войну. — Закаты здесь красивые, это правда, — словно читает его мысли Гинпачи, — но… — Больше не радуют? Гинпачи кивает. Насмотрелся, налюбовался, сравнил уже со всем, что пришло на ум — кровь и лепестки антуриума, флаг умершей страны и глаза плачущих о ней, подсветка геймерской клавиатуры и вырванное разбитое сердце, помада девочки, говорящей “какое счастье, что мы друг друга не любим”, и кроссовки мальчика, с появления которого начинаются беды, — и больше смотреть неинтересно. Хотя периодически Гинпачи ловит взглядом красоту и на всякий случай её фотографировать, потому что когда-нибудь он собирается завести инстраграм, где будет рассказывать мудрости под фотографиями, которые никак с текстами не связаны. — Пойдём похвастаюсь местным, какой красавец ко мне прибыл, — Гинпачи тянет Гинтоки на улицу. — Не опасно по ночам бродить? — Закат как будильник для многих, сейчас часть жизни города только начинается. И это не криминальная жизнь, — предупреждает Гинпачи, что делает ночь ещё страшнее: с криминалом Гинтоки умеет справляться. Они никак не встречают удивления в глазах прохожих, хотя близнецам — а они выглядели как близнецы — всегда удивляются. — Может, ты кажешься им не таким, какой на самом деле? — предполагает Гинпачи. Они ради интереса смотрятся в зеркальную витрину, но видят самих себя — и город с облаками в клубничном соке — или в окровавленных белых розах, кому какая эстетика нравится. Токио — первая змея в этом обществе, гибкий и разный, ядовитый и всё же до последнего готовый защищать своих детёнышей. — Заглянем тогда в бар, где я могу перекинуться парой слов с хозяином, пусть нас сравнит. Гинтоки почему-то ожидает увидеть Отосе, хотя и понимает, что владелец бара всё-таки мужчина. И ожидания сбываются — хозяином бара оказывается пожилой человек, курящий кисэру и смотрящий на тебя так, словно знает все твои секреты. Инстинктивно Гинтоки стал придумывать отговорку, чтобы не отдавать плату за квартиру в этом месяце, пока не сообразил, что он сейчас не у себя дома. И в этом баре, в шуме посетителей, в неторопливом перебрасывании загадочных фраз между Гинпачи и владельцем, — в этом всём Гинтоки чувствует себя так одиноко и тоскливо — наверное, так себя чувствует сэнсэй каждый день. Гинпачи вытягивает его обратно на улицу — закат сменяется неоном, и пиксельный мир становится чётче. Это всё нереально — по крайней мере, так кажется. И в этой нереальности, и в этой тоске людям приходится жить. Невыносимо. И всё же, наверное, лучше, чем война, чем беспомощно наблюдать за смертью близких — или за тем, как они становятся злом. — Владелец сказал, что мы лишь чем-то похожи. Значит, ты кажешься им другим. — Угу, — Гинтоки даже неинтересно знать, каким. — Устал? — Нет, просто… чувство странное, будто я всё не так, как надо, и вообще… — Гинтоки делает неопределённый жест, который должен объяснить всё невысказанное. — Боже, — Гинпачи небрежно растрёпывает его волосы. — Ты попал в другую вселенную и ждёшь, что вы с ней вот так быстро сойдётесь? Да ни в жизнь эта вселенная тебя не примет — она меня-то выгрызает каждый день, словно не может смириться, что я ещё жив, и в какие-то дни прибегает ко мне плакать в слезах и одаривает чем-то, отдалённо напоминающим счастье, потому что только я её и понимаю. А потом снова впадает в истерику и царапается, потому что только до меня она и может достать. Быть любимцем вселенной ой как сложно, но тебе ли не знать. Окажись я в твоей вселенной, я бы тоже чувствовал, как меня переломало всего, а ты дома к этому чувству привык. Так что и тут смирись, котёнок, — сэнсэй закуривает. Гинтоки подвисает от всего — от истин, брошенных просто так, легче шутки, от сигарет и от прозвища, которое он ощущает вдруг очень уместным и оставляет без комментария. — Какой сегодня день недели? Какое вообще число, время года? — Это — токийская осень, первый понедельник октября. Четвёртое число, кажется. Исторический день, если так подумать: две реальности сошлись. И об этом ведь никто не узнает. — Ну, узнаешь ты. Будешь рассказывать ученикам за сигареты. — Ты правда думаешь, что я таскаю сигареты учеников? — наигранно возмущается Гинпачи. — А ты не?.. — Не только сигареты, но ещё и зажигалки! Не недооценивай учителей. Гинтоки восхищённо присвистывает: жить за чужой счёт — это один из его мировоззренческих принципов, и хорошо, что его придерживается он сам — сквозь все слои вселенных. Расстояние между ними вьётся верёвочкой, тоненькой-тоненькой, незаметной пока, от запястья к запястью, замахнёшься ли рукой с мечом, вытянешь ли руку, чтобы написать что-то мелом на доске, — порвётся-оборвётся навсегда — не починишь. Осень — увядание красоты, красота увядания — напоминает одновременно о смерти и о яблоках в карамели. Гинпачи ведёт их через парк. — В следующую субботу здесь будет фестиваль. Пожалуй, последний с таким размахом до новогодних ярмарок. — Какой-то праздник? — Кое-что, посвящённое местному божеству. Вникать в историю не буду, сам понимаешь: связать тебя с божеством нашего мира — обречь обоих на проклятие. Гинтоки задумчиво кивает, а потом видит в глубине парка тории, сопровождающие поднимающуюся куда-то лестницу. Маленький храм едва виднеется сквозь деревья. Сакате в какой-то момент кажется, что Гинпачи сейчас вбежит на первые ступеньки, заманит его за собой — и обернётся девятихвостым лисом. — Нет, я так не умею, — отвечает на его мысли сэнсэй. Гинтоки дёргается. — Но вот проницательности наша девятихвостая версия меня научила. — Со сколькими ты виделся?.. Гинпачи смотрит — опять долго-долго, но Гинтоки взгляд не отводит — только чувствует печаль ещё чью-то, кого-то третьего, или четвёртого, или пятого, или — больше. — Я не запомнил. Пойдём скорее, холодает, завтра мне на работу, а ещё продуктов бы купить. Гинтоки соглашается, потому что ведётся на заветное “купить”, и звон чужих денег, на которые купят еду ему самому, перекрывает все печали. В магазине они набирают всякого — и Гинпачи несколько раз дёргается из-за того, что надо взять две лазаньи и две баночки ванильной колы вместо одной, и это его явно напрягает, вламывается в систему жизни так неприятно, словно оберегать своё одиночество для него гораздо важнее. Сколько ещё вот деталей их так объединит — и сколько разведёт? Гинтоки ведь никогда не против хорошей компании, долгое одиночество его тяготит, и сам он всё время к кому-то тянется — или притягивает, — потому что печаль, разделённая с кем-то, другим человеком понятая, становится легче. Истончается и остреет, превращаясь в оружие. Для Гинпачи, должно быть, печаль тяжелеет и становится мягче, как одеяло. Они возвращаются домой, погружённые в мысли, разговор не завязывается — оно пока и к лучшему. Гинпачи думает о том, что будет завтра говорить своим выпускникам, потому что это приятный бонус его предмета: можно импровизировать прямо во время урока. Иногда он заморачивается и готовит игры, работу с картой или текстом настоящего исторического документа, но это большая редкость, когда сэнсэй вдруг снова грузится мыслями о том, насколько правильную профессию выбрал. Гинтоки разогревает еду и листает каналы, останавливается на каком-то неизвестном аниме про моржа-таксиста и втягивается. Их сводит в разговор снова одновременный завороженный выдох, когда на экране непонятный зверёк, якудза, зачитывает рэп своему помощнику. — Нам придётся делить одну постель, либо же тебе надо спать на полу, — подходит к своей неудобной теме Гинпачи. У Сакаты хватает такта не спрашивать, как поступали другие его версии. — У тебя нет футона для гостей? — Ага, это чтобы никто ко мне не приходил. — А есть желающие? — К сожалению, да, — Гинпачи вздыхает. — Коллеги, родители, преимущественно отцы, старшеклассники и те, кто уже выпустился, но приходит в школу проведать нас, всё ли по-прежнему так разрушительно. — И ты ни с кем не делишь ночи? — Фу, нет, — Гинпачи отмахивается. — Ни в каком из возможных смыслов. — Даже по-дружески? — Мой единственный друг, к счастью, вообще не знает, что у друзей открыта опция “остаться на ночь”, он мало въезжает в то, как можно строить отношения между людьми, и это нас, в общем-то, и свело. Мы друг другу не мешаем. Ладно, мытьё посуды на тебе, а я спать, мне-то работать надо. Гинтоки ужасается, что кому-то ведь и правда приходится работать по определённому графику; но ведь, с другой стороны, у них всегда есть деньги. — Это так не работает, — вздыхает Гинпачи на его мысли, — ты можешь работать и не получить ничего. Он ещё что-то бурчит, но уже в ванной, и из-за шума воды Саката его не слышит. А когда настаёт время ложится спать, то никакой ожидаемой неловкости: сон захватывает с головой — в этом немного тоски по приветствиям Садахару. Верёвочка вьётся-вьётся — сливается со временем, огибает звонок будильника — впервые за много лет Гинтоки просыпается сам, в своё время. Он, конечно, сам создаёт себе график для Ёрозуи — просто потому что кто-то должен быть ответственным, просто потому что иначе рискует не проснуться. Он просыпается совершенно один — большое счастье для всех его версий, ни к чьему плечу не тянущихся — даже если хочется. И чувствует, как время съедает всю пустоту вокруг и подбирается к нему самому, готовое сожрать всё, что хочется сказать и сделать. Гэнгай говорил про неделю, но что, если это для тех, кто с другим собой мучается? Для тех, кто, совершив так много преступлений, видит ужас и отвращение в собственных глазах? Говорили ли им — “ты худшее, что есть среди нас” — или молча проходили мимо? Или пытались избавиться? А у них двоих всё не так. Гинпачи им восхищается — взаимно; и, наверное, немного грустит, что в его жизни что-то сломалось, что-то такое необъяснимое, которое Гинтоки не чувствует. Наверное, у сэнсэя есть чувство, что среди всех именно Гинтоки — центр всеобщей печали — и всеобщего счастья. Счастье осколками рассыпается по дню: Гинтоки обнаруживает завтрак, и за окном осень золотой лисой сворачивается клубком — без дождя и серости. Сакате нечего здесь делать, и день похож на обычный день в родном Эдо. Только там всё-таки есть чувство, что он кому-то да нужен. Он переключает телевизор и смотрит аниме про дьявольски хорошего дворецкого. Кажется, и у себя он видел фигурку с одним из главных героев, который стягивает с себя перчатку зубами, — немыслимое зрелище, Гинтоки смотрел и краснел щеками, быстро уходил к стенду с другими фигурками или, что лучше, к выходу. Он находит в себе смелость днём выйти и пройтись вокруг дома. Токио — многоэтажки к небу, многовековая история прячется во дворах — пугает и восхищает. В Эдо есть такие районы, на крышах домов веселятся киллеры, забывая про жертву, и это лишь пародия на настоящую богатую жизнь. Здесь же близость к небу казалась попыткой предоставить себе шанс однажды упасть на асфальт и разлететься по небу лепестками. Гинтоки смотрел на верхние этажи и думал, что там люди — “я хочу смотреть на самые красивые закаты в мире — и одному из них однажды сделать шаг навстречу”. И ещё — что Гинпачи, наверное, хотел бы себе квартиру именно там. В обед Гинтоки начинает переживать, как там Кагура и Шинпачи. — Дурачок, — беззлобно ругается он сам на себя. В Эдо его нет — и времени тоже. Однажды они уже поиграли со временем: было ужасно смешно, но по пути кто-то умер. Ещё зачем-то выяснили, что у Хиджикаты кошмарно сильные руки, такие вообще нельзя было давать человеку, но боги влюбились в него, должно быть, сразу и бесповоротно и наделили его странными талантами. Саката как-то потом поделился этой мыслью с Сого. — Ты замечал, что Хиджиката-кун прям сильный? Ну типа он может задушить человека вообще не напрягаясь. — Я знаю, — усмехается Окита, скрывая то ли преступление, то ли очередной свой вечер раскрытия собственных фетишей, Гинтоки не уточняет. А сейчас в играх со временем нет ничего, кроме необходимости привыкнуть жить иначе, жить тенью, становиться старше, пока остальные не меняются вовсе. В аниме тоже играют с прошлым, несколько раз прокручивая один и тот же флэшбек, и Гинтоки всё не может сосчитать, сколько было черноволосых страдающих мальчонков. От математики спасает Гинпачи, вернувшийся домой; он смотрит на Гинтоки несколько секунд тяжело и пронзительно, словно неприятно удивлён, что он ещё здесь. сэнсэй немного пьян, но Гинтоки волнует не это, и он пальцами тянется к чужой щеке. — Что слу— — Не надо этого, — Гинпачи останавливает чужую руку, остерегаясь прикосновений. — Но ведь это… — Пощёчина, да, и что? — Гинпачи заводится быстро — алкоголь и обида перемешаны в нём так, что лишают контроля. — Если что-то серьёзное, то я, к твоему сведению, опытный воин. У Гинтоки, может, впервые такое — болезненное желание защитить себя. И уже привычное у них всех — от защиты отказываться. — Всё в порядке, — бурчит Гинпачи. — Ой мы как будто муж и жена, прожившие вместе так долго, что стали совсем чужими, но при этом я всё ещё хочу заботы и нежности. — Ну как хорошая жёнушка, будь добр, приготовь ужин. Гинпачи уходит ворчать под звуки воды, ни разу не отрезвляющей, но зато — стеной между ними. Это важно — хоть что-то выстроить, хоть как-то защититься от человека, который пусть и другую печаль выносит меж ребёр — но вместо сердца всё равно для неё пристанище, у Гинтоки, это, может быть, дремлющий в пещере огромный дракон, просыпающийся от несправедливости и грусть переводящий в злость. У Гинпачи там, может быть, никакого образа, никакой магии, никакого слова, описывающего всё, что там происходит. Может быть, так рождается новая вселенская пустота. Размышляя об этом, Гинпачи цепляется за мысль о том, что стены выстраивает сам — и уже не бубнит о сошедшей с ума вселенной, подкидывающей ему себя же, по-новому разбитого, а напевает песенку про Боба-строителя. Гинтоки, к счастью, не слышит — к счастью, потому что обнаружить, как чья-то реальность настолько разрушилась, что стала сюрреалистической пылью, от которой заходишься в аллергическом кашле, напоминающем смех больше, чем хриплый свист после шутки, — и правда готовит ужин из того, что Гинпачи принёс с собой. По себе знает: собственная пьянь так зависит от окружающих, что тут лучше дать вечер перебеситься — и высказать всё с утра, ожидая, как от себя, извинений. Гинпачи становится не трезвее, но злее, потому что в песне, кроме “Боб-строитель всё построит” не вспомнил слов (или их там нет), и ничего его не разочаровывает больше, чем истории, которым не хватает слов, и слова, которые ещё не сошлись со своей историей. — Продолжая твою метафору… — Гинпачи ковыряет вилкой в разогретой лазанье, — что нас, старых супругов, удерживает? Иначе: что вообще примиряет тебя с собой и удерживает от сэппуку. Иначе: мы знакомы второй вечер и уже разводимся — кто вообще тебя сможет вынести. — Осознание того, что мы вообще-то хорошие? — Тебе стоит говорить это с большей уверенностью, иначе ведь нас не обманешь, — усмехается Гинпачи. — Ешь свою лазанью молча, слушай, — заводится уже Гинтоки. Концепт “терпеть себя” классный, пока на самом деле не сталкиваешься с собой. Он такой же раздражительный? Или это он может с собой вот так, а дома всё-таки сдерживает — и то, что Кагура как младшая сестра, и то, что Шинпачи подозрительно блестит глазами и румянится при виде Гинтоки, и то, что есть такая штука, как репутация, и не хотелось бы растерять посетителей из-за слухов о собственной невыносимости. Это осознание такое — он думает о будущем, господи, он правда неосознанно думает о будущем, — бьёт странно, кухня несколько секунд плывёт. — Это хорошо, — кивает Гинпачи его мыслям, — не все из нас о нём думают. Я за тебя рад. — Искренне? — Конечно, — Гинпачи криво, но всё-таки по-честному улыбается. — Я не стал бы завидовать самому себе, я прекрасно знаю, какие мы все разбитые. И хорошо, что хоть кто-то из нас осознанный. — Что мешает тебе? — Гинтоки вглядывается — ответ бы найти во взгляде, где-то совсем в уголках души, потаённых, охраняемых, но нет ничего. — Если бы я знал, — улыбка становится кривее, — то мне было бы проще. Понимаешь, ты просто однажды просыпаешься и понимаешь, что сделал это зря. А потом однажды превращается в постоянно. Это, может, как землетрясение: вроде были какие-то намёки, а потом ты стоишь посреди руин и не понял, что случилось. Правда, руины восстанавливаются, а как восстановишь то, что внешне вполне себе целое? У Гинтоки на языке вертится противоположный вопрос — тогда что останавливает? — но он его не задает. Гинпачи, впрочем, всё равно слышит. Это то, что хотят спросить люди, когда ты говоришь им, что жизнь бессмысленна, — ты, абсолютно живой. — Возможно, я ещё не все истории рассказал. И не со всеми из нас встретился. — Ну, значит, смысл в жизни есть и всё не зря. Гинпачи улыбается теперь загадочно, и Гинтоки боится подумать, что без улыбок было лучше. — Это не тот смысл, ради которого стоит жить, понимаешь? За него можно зацепиться, это шаткая табуретка, но она когда-нибудь сломается. Впрочем, возможно, это будет очень долго. Верёвочка, соединяющая запястья, вьётся теперь в словах и оказывается там, где и пристало быть любой верёвке, — на шее. — Забудь об этом, — машет рукой Гинпачи, — я ни с кем так не откровенничал, и вскоре я начну жалеть. К тому же ты, вернувшись к себе, будешь переживать, как я здесь. — Буду, — соглашается Гинтоки. — Думаешь, не смогу вернуться? То, что случилось однажды, вполне может произойти дважды. И больше. Гинпачи не говорит о том, что они все ему обещали. Особенно — те, которые были богами. Никто не возвращался. Навсегда уходил только тот, что о девяти хвостах, — а потом являлся во снах и мерещился между ториями. Гинпачи пододвигает свой стул близко-близко к Гинтоки — колени соприкасаются, Саката держит вилку крепче. — Может, нас, старых супругов, именно она и объединяет, ну знаешь, любовь, — шепчет Гинпачи на ухо. И целует его — мягко касается губами, — и это худший поцелуй в жизни Гинтоки — потому что странно целовать себя, а ещё острый соус, и не до конца выветрившийся алкоголь, и верёвка на шее, иллюзорная, но всё же существующая, — но если бы Гинтоки спросили, хочет ли он забыть это, он бы перевёл тему, потому что — нет, но мы о таком не говорим. Гинпачи смеётся вдруг и хлопает его по плечу. — Первый раз вижу своё лицо таким смущённым. — Ты… ты… — Я думал, что для нас обоих вот это вот всё абсолютно не нужно. — Не нужно, — кивает Гинтоки, — но с собой… — Всё-всё, — Гинпачи прикрывает его рот ладошкой, потому что он мастер историй и уже придумал про них одну, а там то, без чего они прекрасно обходятся, — это был классный опыт, но больше не будем. — Только если после жвачки со вкусом клубники, — бормочет Гинтоки. Это — единственный, с кем бы он захотел чего-то большего, чем рукопожатия. И то — ради того, чтобы повеселить себя и вселенную, которая сводит их, чтобы они ненавидели друг друга за то, что у кого-то что-то получилось лучше, а они вот — милуются друг с другом. Потому что во всех вселенных нет никого, кого Гинтоки ненавидел бы больше, чем себя. Потому что во всех вселенных нет никого, кого Гинтоки любил бы больше, чем себя. (С абсолютной взаимностью в обоих случаях.) — Пойдём спать, — Гинпачи наконец-то разбивает усталость, и он уходит первый. Гинтоки думает о будущем и ставит посуду в раковину, набрав воды, чтобы за ночь она хотя бы не засохла. Уснуть сразу не получается. Гинтоки мучается одним вопросом, вертится, потому что задать его не получится, слишком стыдно и что-то в нём выдаёт неправильное, но получить ответ страсть как хочется. — Ты надоел, — бурчит Гинпачи, разбуженный шебуршанием под боком, — что тебя мучает? (Это — вопрос, который каждый не раз задавал себе в бессонные ночи, — безответно и без доли иронии, как сейчас.) — Ты со всеми нами так?.. Он не договаривает — о смерти ли вопрос, о поцелуях, — в его жизни интерес представляет лишь первая. — Нет. Откровения, конечно, были, впрочем, не так подробно, а поцелуй до этого инициировал не я. — Ого. Гинпачи снова пропадает в полудрёме, но Гинтоки, успокоенный, засыпает. Ему снится, как кто-то третий с его лицом (кажется, в мафиозном костюме) даёт сэнсэю пощёчину за поцелуй с Сакатой. И сны такие с собой придётся забрать домой. Утро они встречают вместе, Гинтоки просыпается раньше, хвалит себя вчерашнего за посуду. Гинпачи по дому с утра во всё тыкается рассеянно — где ключи, где завтрак, где плечо, в которое можно было бы поплакать с утра от того, что надо идти на работу, когда не можется абсолютно, — Гинтоки ему во всём подсказывает, и с утром даже можно смириться. — Не опаздываешь? — Даже если и да, то плевать. — Как ты добираешься? — Могу на метро, тут станция рядом, могу и пешком, потому что выходить на следующей. Раньше ездил на мопеде, но он сломался. Гинтоки оживляется: это дело знакомое, если поломка небольшая — он мог бы справиться. Хоть какая-то плата за половину кровати. — Где он стоит? Сильно сломан? — Не знаю, просто перестал заводиться, а отнести его куда-то времени нет. А стоит в гараже под домом, ключ на крючке с брелком с Кино и Гермесом. Гинтоки понимающе кивает: девочка с говорящим байком — приятельница мечты. Гинпачи ворчит, мол, всё-таки и правда опаздывает, буквально выбегает из дома, и у Сакаты чувство, что только что из дома ушёл хаос. Порядок воцарился тут же. Как хорошо, что Ёрозуя — хаос сам по себе, в каждой пылинке дома, в каждом предмете — след саморазрушения. Гинтоки спускается к гаражам, находящимся под домом, и ищет нужный. Мопед выглядит неплохо: о нём явно заботились, а потом случилась бессмысленность всего, и хозяин не нашёл в себе сил починить что-то ещё. У Сакаты иной взгляд на мир: даже если ты сам сломан, ты всё ещё в состоянии привести что-то вокруг себя в порядок. Он даже чувствует, что в этом и заключается определённый его долг перед миром. (Хотя вселенная всё чаще задумывается, что из них двоих должницей является именно она, но пока что она не придумала, как Гинтоки за всё отплатить.) С мопедом он возится основательно: бегает домой смотреть в ноутбуке какие-то советы в интернете, возвращается назад их опробовать. Логика подсказывает, как всё должно быть и что не так, осталось одно привести к другому. С подобными проблемами Саката у себя не сталкивался, но опыт в других вещах ему помогает — и к обеду всё кажется готовым. Запустившись, мопед довольно рычит, а запущенный навигатор показывает маршрут “дом — работа”. Гинтоки скучает по ощущению городской жизни, по скорости, по узнаванию улиц — и почти не раздумывает перед тем, как сесть на него и завести. Ехать, по словам навигатора, минут пятнадцать, и Саката внимательно перед этим изучает карту. Не столько ради своей безопасности и уверенности, сколько из-за того, чтобы не попасть в ситуацию, когда сэнсэю придётся о нём волноваться. Поток машин здесь, конечно, совсем другой, нежели в Эдо: машин больше, времени на дорогу у всех меньше. И всё же Гинтоки встраивается: он учился водить, когда в Эдо только-только приходили все эти технологии, так что для него экстремальные ситуации, тем более здесь, в Токио, где на тяге к общей вежливости их пытаются избежать, не являются проблемой. Лишь один раз он слишком поздно перестраивается в нужную полосу, но ему везёт: маневренность мопеда, занимающего мало места на дороге, помогает избежать аварии. К школе он подъезжает с мыслью о том, что да, в дороге, конечно, не совершил никаких ошибок, но вот что делать в конце пути? Может, у Гинпачи уроки уже закончились и он дома, может, они ещё будут идти часа три — и что Гинтоки тут делать? В какую бы вселенную его ни занесло, он всё время остаётся дуралеем — гордился бы хоть кто-то за него, да некому рассказать. Он стоит недалеко от школьных ворот и смотрит на компании учеников, но приставать с расспросами кажется неуместным. Это всё-таки дети, хотя и старшая школа, а детей Гинтоки не любит. Подростки, конечно, ещё куда ни шло, у самого на воспитании одна юница, но когда их много, когда они толпятся и когда рядом триггер всего самого тёмного в них — школа, — Саката предпочитает держаться подальше. Шумные и опасные, они не вызывают доверия, да и какой-то незнакомый мужик придёт и будет спрашивать про расписание их учителя — странный контент, Гинтоки такое не надо. Он решает посидеть на скамейке в сквере напротив школы, и если через полчаса Гинпачи не выйдет, то он с позором поедет обратно, потому что додуматься ехать куда-то, не узнав чужого расписания, — это, конечно, куда стыднее пьяных поцелуев с самим собой. Небо над Токио ощущается другим: может, потому что здесь никто не знает, что небо наполнено жизнью, что там, за разлитым голубым с неловкими белыми пятнами, войны и заговоры, смерть и рождение империй, говорящие птицы и летающие киты, разумные цветы и неразумные роботы. И, может быть, здесь, на Земле, человеческая фантазия развита настолько, что, столкнувшись с реальностью, люди посчитают её скучной. В Токио, Гинтоки уверен, медиа куда больше, чем в Эдо, хотя и не сказать, что технопрогресс здесь ушёл куда-то далеко. Но там было с кого что списать, здесь же люди всё выдумывают сами, и нет ничего сильнее человеческого воображения. Так ведь со всем, не только с инопланетянами. Рисуют, например, невозможность человеку жить без партнёра, без физической близости, без любви вообще — и люди правда верят, что романтика обязательна, что человек без любви словно без цвета глаз — аномалия, и хорошо бы вылечить или хотя бы найти разумную причину такого. И на Гинтоки косятся — ну, кто тебе нравится? — и приходят всякие Самураи класть ладонь на колено и звать куда-то на ночь, и присылают анонимно шоколадки-сердечки, а ему это просто не надо. Или показывают, например, человека в депрессии, у которого трагедия на трагедии, и не просто бытовая беда, нет, буквально катастрофы — смерть семьи, ужасное детство, крах карьеры, разрушенные мечты — и всё сразу. И Гинпачи-сэнсэю, у которого всё хорошо, приходится перед самим собой оправдываться, мол, у меня тоже есть право отказываться от жизни, даже если причин для этого нет. Люди дорисовывают, а потом сталкиваются с настоящей жизнью и не верят, что оно бывает и вот так. Фантазии принять куда проще, чем реальную жизнь. Гинтоки хочется курить и скорее уйти из школы; он не курит и даже не на школьной территории, но настроение ловит именно такое. Вместо этого приходиться играть с молнией на позаимствованной у Гинпачи куртки, и, кажется, получается даже наиграть какой-то мотив. Звонок, оповещающий о конце урока, слышно даже на улице, и уже через несколько минут из школы вылетают свободные ученики: их теперь по-настоящему много, до этого ходили лишь отдельные компании тех, кто закончил давно, но почему-то задержался в школе. Гинтоки даже не поинтересовался, не является ли Гинпачи куратором какого-нибудь школьного клуба, — надо обязательно это уточнить при встрече, когда бы она ни случилась. Ему везёт: вскоре из ворот выходит и Гинпачи, впрочем, не один. Рядом в чёрное пальто от осени прячется кто-то ещё, и Гинтоки долго вглядывается, пока не узнаёт Хиджикату. Здесь он совсем другой, не внешне, нет, но как будто во всём он спокойнее и лишён обычной для Тоши трагичности — по крайней мере, на первый взгляд. Может, потому что вот этот Хиджиката не убивал людей и не терял так много, как знакомый Тоширо, а может, здесь просто такая реальность — заигрывающая декорациями и знакомыми лицами, она лишь смеётся над Гинтоки. Он торопится перехватить Гинпачи, чтобы не ушёл без него. Подходя, видит, как они оба закуривают от одного огонька зажигалки — в такие моменты, наверное, для них двоих мир вежливо останавливается. — Эм, я тут… — неловко отвлекает их Гинтоки. Хиджиката смеривает его странным взглядом — недружелюбно, проницательно, вызывающе. — Это он? Давай я всё-таки набью ему морду. — Не-не, — Гинпачи предупредительно берёт Хиджикату за руку. — Это мой знакомый. Тоширо снова вглядывается в Гинтоки, потом переводит взгляд на сэнсэя. — На секунду показалось, что он чем-то на тебя похож. Ну, не буду задерживать тогда. — До завтра, — кивает Гинпачи. Гинтоки провожает Хиджикату, который прячется от мира с помощью наушников, удивлённым взглядом. — Здесь он тоже сэнсэй? — О, он есть в твоей вселенной? — веселится Гинпачи. — Угу. — Он преподаёт математику и вообще… — Гинпачи улыбается подозрительно-мечтательно. — Как ты-то здесь оказался? — Я починил мопед. Гинпачи ударяет его по плечу радостно и неожиданно даже для себя. — Наконец-то хоть какая-то польза от этих пересечённых реальностей. — Считай это платой за то, что я так вмешался в твою жизнь… — Гинтоки чешет затылок. — Ой забудь, — усмехается Гинпачи — у него какое-то хорошее настроение. — Поехали лучше куда-нибудь поедим. Я покажу дорогу. Они подходят к мопеду, Гинпачи вбивает в навигаторе адрес. — Подожди, ты хочешь, чтобы я вёл?.. Ничего, что я город не знаю абсолютно? — возмущается Саката. — Но досюда же ты блестяще доехал. — Но… — Всё-всё, мы уже едем, рамен сам себя не закажет. Гинтоки со вздохом пристально изучает маршрут: ехать по прямой почти, но надо бы не пропустить поворот направо. В пути Гинпачи держится за багажник, и Саката давит в себе странное садистское желание разогнаться и совершать резкие повороты, чтобы сэнсэй вцепился в него и боялся разбиться. Во-первых, разбиться как раз бы ему хотелось, во-вторых, самому Сакате разбиваться как раз не хочется. Он не уточнил у Гэнгая, что произойдёт, если он погибнет в другой вселенной, но проводить эксперимент на себе желания нет. До раменной доезжают в итоге без проблем. — Ох, мне бы вспомнить самому, как это делается всё, — Гинпачи слезает первым и с опаской смотрит на мопед. — Год точно за рулём не был. Гинтоки присвистывает. — Сколько всего у тебя вообще жизненного на паузе? — Это плохой вопрос, — Гинпачи, вопреки своей фразе, улыбается, и первый заходит в кафе. Наверное, много. Или: больше ничего, потому что ничего не было. Саката не знает, что страшнее. И — к лучшему. Они заказывают рамен с помощью автомата; не сговариваясь, заказывают одно и то же: не очень острое, зато побольше мяска. Столик выбирают подальше от всех, чтобы можно было поговорить о своей фантастической жизни, не вызывая никаких подозрений. — Итак, почему Хиджиката-кун хотел меня ударить? — А какие у вас отношения? — Гинпачи смотрит с любопытством. — Мы то друзья, то враги, — Саката пожимает плечами. — Не знаю. Мы в какие-то моменты слишком похожи и что-то такое друг о друге знаем, что неприятно находиться с человеком, который вот это самое тёмное про тебя знает. Но Хиджиката классный. И я думаю, что он примерно так же думает обо мне. Мы никогда это друг другу, конечно, не скажем. Ну только если в пьяно-печальные ночи. — Ого. Под разговоры про Тоширо приносят горячий рамен — символично. — Мы же здесь коллеги, — говорит Гинпачи. — Причём сначала мы просто в учительской сталкивались, все дела, потом в курилке друг другу кивали. Потом вдруг оказались на одном аниме-фесте у одного стенда. Оттуда ушли вместе в бар, и теперь мы неплохо общаемся. Настолько неплохо, что если бы я вообще был заинтересован во всяком, то мы, может быть, и да… Гинпачи прерывает свой монолог сёрбаньем лапшой. — А Хиджиката здесь один? — Гинтоки ужасается. — Ну да. А у тебя он?.. — Подожди, это что, вселенная, где Хиджикату разлучили с Сого? — Это кто? Я такого не знаю. Гинтоки усмехается. Теперь понятно, что их различает, помимо совсем уж разного прошлого: мирного и военного, обыденного и наполненного потерями, — у его Хиджикаты всё-таки есть вот эта самая, привязывающая к жизни цепко, позволяющая со смертью заигрывать, раскрывающая что-то совсем печально-тёмное, — любовь, да. А здесь Тоши без Сого — вроде полноценный человек, конечно, но уже другой. Если бы Гинтоки очень нужно было копаться, то он бы сказал, что, наверное, версия Тоширо, которого с Окитой не свела судьба, не спаяла во что-то единое, хуже, — но желания разбираться во всём этом нет. — Ну, Хиджиката в моей вселенной бесконечно влюблён в одного пацана. — Взаимно хоть? — Ну да, он же не дурак всё-таки любить кого-то безответно. Да и… — тут Гинтоки не договаривает, но оба понимают: да и как можно Хиджикату не любить? В любой из вселенных он обладает особым магнетизмом и притягивает к себе всех, пусть и с разными намерениями. — О да, — Гинпачи соглашается. — И я не знаю, что меня останавливает. Пока что делить сигареты на двоих, ходить вместе на всякие анимешные мероприятия и молчать без чувства неловкости кажется самым правильным, и большего не хочется. Гинтоки думает, как бы в разговоре провести черту. К счастью — к счастью, потому что в этой вселенной у Хиджикаты есть Сого, — он никогда не думал о том, что с Хиджикатой вообще можно рисовать что-то другое. И сейчас, когда такой вариант очень слабо намечен в другой реальности, в свою нести его не хочется. Он к Тоши не испытывает ничего, кроме уважения и раздражительного “какой ты всё-таки классный, хватит”. — Это всё лишь введение в курс дела, — продолжает Гинпачи свою историю. — А тут повадился за мной ходить человек, которому я ясно ответил, что не хочу никаких отношений. А он меня не слышит, и мы с ним много спорим. Вчера ты видел результат нашего разговора. А Хиджиката сколько угодно может строить из себя бездушного и угрюмого, на самом же деле первым броситься спасать своих близких. Вот и подумал, что меня надо защищать от тебя. — Так давай действительно пойдём тебя защищать, — воодушевляется Гинтоки, который не то чтобы скучает по дракам, скорее — по своему мечу и ощущению, что он правда что-то значит в этом мире. — Да не надо пока что, — Гинпачи отмахивается. — Справлюсь. Гинтоки смотрит с подозрением и чётко для себя решает обязательно помочь до того, как дом позовёт обратно. — Думаешь, он в какой-то момент чуть тебя не опознал, потому что тоже из твоей реальности? — меняет тему сэнсэй. — Наверное… Может, если бы Кагура или Шинпачи тут были, они бы меня тоже узнали. — Это твои друзья? — Да, — не без гордости замечает Гинтоки. И уже не спрашивает, есть ли они здесь, — очевидно, что нет, и от этого тоже разливается по Токио ощущение пустоты. — А Хиджиката-кун других узнавал или они не пересекались с ним? Гинпачи мнётся с ответом. — Я, конечно, говорю о том, что ты не первый, но, как бы сказать… Не все из других версий вообще общались со мной, они просто были рядом, но как будто меня не замечали. Не все сопоставляли нас, некоторые принимали меня за кого-то другого. Никто из них про Хиджикату никогда не говорил, но кто знает, что там на самом деле в других реальностях было. — Первая встреча с кем-то из нас была страшной? — Всё началось во снах, так что я был готов. Сначала решил, что правда схожу с ума, но быстро убедился, что вселенной просто надо меня со всеми познакомить, наверное, чтобы я рассказал о нас всех истории. Может, мне заделаться мангакой и на основе каждого из нас создать по манге? Ещё и псевдоним какой-нибудь взять… — он внимательно осматривает стены кафе, извешанные разными брендами. — О, вот этот красиво звучит: “Сорачи Эйс”. И в честь хмеля, и в честь асексуальности, кайфово же? — Кайфово, — соглашается Гинтоки. — Что за хмель хоть, может, он противный? — Секунду, — Гинпачи лезет в телефон погуглить. — “Исключительно уникальный сорт хмеля с высоким содержанием альфа-кислот. Восхищает его мягкая, но ярко выраженная горечь”. Уникальность, альфа, горечь — это ж про нас. Саката фыркает, но с ярко выраженной горечью всё-таки соглашается. — И всё же, возвращаясь к нашему разговору: если ты за время моего присутствия ещё раз встретишься с тем человеком, который к тебе пристаёт, дай знать. Я что-нибудь с ним сделаю. Гинпачи, будучи в хорошем настроении, легкомысленно соглашается, потому что уверен: эта встреча никогда не случится. Эта встреча случается на следующий день, конечно же. Гинтоки теперь уточняет, когда Гинпачи заканчивает работать, и приезжает в это время. Ему нечего делать дома, в конце концов, всё это путешествие можно воспринимать как небольшой отпуск без цели. Поэтому он может позволить себе позаботиться о ком-то. Тем более — нет никого ближе. Подъехав к школе — гораздо позже, чем вчера, потому что выяснилось, что Гинпачи ведёт кружок любителей аниме (а Хиджиката — куратор клуба кюдо, и это так странно — Тоширо меняет класс мечника на лучника и всё равно остаётся с аурой персонажа, которого в гаче с боевой системой хотят выбить абсолютно все) — он их видит. Сэнсэй снова выходит с работы не один — и это он-то, ратующий за собственное одиночество, — но вместо раслабленно-усталого вчерашнего похода он выглядит раздражённо. Рядом с ним человек, чем-то напоминающий Самурая из Эдо. Не сказать, что это прям тот же самый, но сознание Гинтоки подсказывает: ситуации во всех реальностях схожи, твоё “нет” — твоё, такого хорошего, замечательного и популярного мальчика, красивого и харизматичного, готового умереть за кого угодно, кроме себя, — не слышится почти никем. Гинтоки торопится к ним: так ведь и не узнал, из-за чего они дерутся, причём как-то так максимально драматично-театрально, с пощёчинами, но на всякий случай нужно подобное остановить. — Я хотел извиниться, — говорит лже-Самурай. — Забудь, пожалуйста, и всё случившееся, и то, что могло бы, — Гинпачи не сбавляет шага и, напротив, даже ускоряется, уходя от неприятного разговора. Гинтоки догоняет их и без прикрас: — Всё в порядке? Мог бы сыграть старого случайного знакомого, мог бы просто поприветствовать, но тут всё — на тревогах и намёках, нюансах и проблемах — надо что-то делать срочно. — Не уверен, — вздыхает Гинпачи и грозно смотрит на лже-Самурая. — У нас всё в порядке, — несколько неловко отвечает тот. — Нет никаких нас. — Нет никаких вас. Гинтоки и Гинпачи говорят одновременно — и губы изгибаются в зеркальной усмешке. Они почти уверены, что их собеседника промурашило. — Я ещё вернусь, — обещает он и вежливо кланяется, словно запрещая сказать вслед “не смей”. — Кто это вообще такой? — вздыхает Гинтоки, когда лже-Самурай уходит. — Ты всё правильно понял: человек, с которым мы конфликтуем по поводу его чувств. Он не может смириться с тем, что я не даю ему ни шанса, что даже не объясняю, почему всё так, потому что там и объяснять нечего — мне это не надо. Но ведь это не аргумент, — он обиженно хмыкает. — Это он тебя ударил? По большой любви? — Ну, я ему сказал, что если ему так надо, то он может делать со мной что хочет, мне будет всё равно, а его это наконец-то удовлетворит, и он отстанет. Он мне врезал за то, что я себя, по его мнению, не ценю, понимаешь? Гинтоки задумывается. — Какое отстойное поведение. — Скажи, ну. — Тебя я, впрочем, тоже не одобряю. Что это за отчаянное отдавание себя непонятно кому? И кто сказал, что это по тебе не ударит? Гинпачи удивлённо замолкает, потому что сам не знает, почему так решил. И ведь очевидно, что если бы пришлось провести ночь с кем-то, с кем не хочется, — а это с кем угодно, даже если бы сэнсэй был очень пьян, — это неприятно, и ночами будет приходить в кошмарах. Просто хочется, чтобы боль приобрела какие-то очертания, а не просто сидела в голове. — По мне бы ударило, — продолжает Гинтоки, — я вон школьницей краснею с поцелуев, и ты будешь так же. Сэнсэй хочет возразить, что они разные, но они — лишь грани чего-то одного. Гинпачи — та грань, которая знает больше остальных, а может меньше. А в Гинтоки собрано абсолютно всё, что есть у них всех, словно он — пересечение всех верёвочек от запястья к запястью. — Мне надо покурить, — вздыхает Гинпачи, — в одиночестве. Минут пять, ладно? Саката кивает: знает сам, насколько важно побыть одному. Иногда — одному во всей вселенной. Он возвращается к мопеду и думает, что, когда вернётся, то скажет своему Самураю “нет” настолько отчётливо, что тому придётся услышать. И пусть он лишится каких-то заказов, денег, историй, он спасёт себя. Хоть кто-то во всех реальностях попробует это сделать — спасти себя. Гинтоки, конечно, может столкнуться с тем же, с чем столкнулся Гинпачи. И это будет уже чем-то привычным, чем-то, к чему он готов и с чем можно справиться. — Думал когда-нибудь об убийстве людей? Гинтоки закашливается и оборачивается. Хиджиката, расслабленный, уверенный в себе, которому смерть идёт в любой вселенной, смотрит внимательно. В нём недостаёт привычной ёршистости и недоверчивости, которая характерна для Тоширо из Эдо. — Прости?.. — Думал когда-нибудь об убийстве людей? — терпеливо повторяет свой вопрос Тоши, привыкший к тому, что ученикам надо раз десять сказать одно и то же, чтобы они услышали (“вариант не забудьте подписать”, “да, можно делать не по порядку, но укажите номер задания”, “нет, нельзя пользоваться ничем” — и так далее по кругу). Гинтоки еле удерживается от того, чтобы сказать, что они этим на самом деле живут. — Мы знакомы буквально сутки, и ты предлагаешь мне такое… — Мы знакомы буквально сутки и как-то сразу перешли на неформальный язык, — парирует Тоши, который, конечно, обращает внимание на сменившийся стиль, но не придаёт этому особое значение. — Ладно. Есть цель? — Гинтоки решает говорить деловито. — Ну. Ты с ним пообщался сегодня. Саката смотрит внимательно. — И тебе есть до их отношений дело? Хиджиката фыркает: — “Отношений”... Так говоришь, будто это из ревности, но, видишь ли, Гинпачи — мой единственный друг, — он не подбирает слова и не дёргается от этого слова — ничего больше, но и ничего меньше. — И он стал ходить в бар без меня, то есть напивается там себе в одиночку, грузится и думает о всяком. Я его уже вытаскивал из жуткой депрессухи и не хочу, чтобы он снова упал в такое состояние просто из-за того, что к нему прицепился какой-то мудак. Гинтоки выдыхает — боже, он задержал дыхание на его монологе, так нельзя, — и соглашается. — Ну, про убийства я, конечно, не то чтобы серьёзно, — предупреждает Хиджиката. — Но вот поговорить с ним, — он разминает руки, — не только словами можно. — То есть предлагаешь зажать его в тёмном переулке и набить ему морду? — Звучит как отличный вечер пятницы. — Сегодня же четверг… — Но я и не сегодня предлагаю. Надо же морально подготовиться. Я один бы это не сделал, потому что боюсь не сдержаться и правда превратить всё в мордобой. А ты какой-то адекватный, спокойный, что-то такое видел, наверное, что предпочитаешь мирные способы решения проблем. Так что ты, если что, меня остановишь. Гинтоки думает, что это неплохой план. В конце концов, всё всегда заканчивается тем, что тебе приходится лицом к лицу столкнуться со злодеем данной истории. И если уж Сакате выпало тянуть героическое среди них, то он с удовольствием сделает то, к чему привык: пойдёт и своими силами спасёт человека. Пусть и не с помощью меча, который здесь вызовет дополнительные вопросы и, может быть, не сработает вовсе, но с помощью слов — он надеется, что словами всё обойдётся, — это уже хорошо. Сколько бы вселенных ни было разбито из-за них, он всё починит. Они договариваются о времени, Хиджиката верит, что Саката в Токио впервые и ничего не знает и обещает зайти за ним, как и обещает достать адрес лже-Самурая. Он не придумывает ему прозвищ и зовёт мудаком — и хуже, — и это кажется очень правильным. Тоширо успевает уйти до того, как возвращается Гинпачи. Успокоенный, сэнсэй вдруг предлагает поменяться местами и довезти их до дома. — Ты же год не водил. — Но до этого стаж был вообще-то немаленький. И когда-то же надо возвращаться, иначе я совсем разленюсь. А ты будешь здесь не навсегда. Это — то, о чём они старались не говорить и всё равно к этому возвращались, — прощание. Гинтоки знает, что осталось совсем немного. И поэтому сделать что-то хорошее — протянуть руку помощи и сказать, что это не сэнсэй неправильный, а мир вокруг, — просто необходимо. Гинпачи довозит их отвратительно, забывает перестроиться вовремя и из-за этого пропускает поворот, делает крюк и глохнет на зелёном. Саката бледнеет с каждой секундой и оправдывает прозвище “белый демон” всё больше. Но аварии всё-таки не случается, и Токио красуется перед Гинтоки районами, которых он ещё не видел. Это, конечно, красиво — смотреть на город из-под угла катастрофы. Домой они приезжают позже положенного и в честь этого заказывают еду на дом. Саката всё больше думает о пользе постоянной работы. И в то же время во всех сквозит какая-то усталость, словно одного-двух выходных на неделе не хватает. Человек создан для работы, если она ему нравится, но даже такая работа — по душе да задушит. А когда работа становится способом выжить, она лишь вредит человеку. — Я завтра планирую прогуляться недалеко от дома, — сразу предупреждает Гинтоки своё отсутствие. — Полюбуюсь городом, который тебя воспитал. — Хорошо, если потеряешься, я искать не буду. Гинтоки соглашается: конечно, не потеряется — нет человека сейчас более надёжного, чем Хиджиката, с которым они задумали странное дело. Хиджиката правда надёжный: приходит вовремя и ждёт Сакату в условленном месте. — Готов? — Тоширо открывает карту на телефоне. — Я вот нашёл, где он живёт. — Как? — Гинтоки с любопытством смотрит на экран. — Свои секреты, — усмехается Хиджиката. — Математика, знаешь ли, страшная сила. Пошли. Гинтоки послушно кивает и идёт следом. — Секреты у них, боже мой, — ворчат следом. Гинпачи кладёт руки на плечи Гинтоки и Сакаты. — Вот куда вы собираетесь? — Вот что ты тут делаешь? — в ответ ворчит Хиджиката. Он не то чтобы выглядит расстроенным, скорее, не может понять, было ли предательство, и пытается считать это по лицу Сакаты. Тот торопится сделать удивлённое лицо, потому что честно не предполагал от своей версии такой проницательности. Хотя если бы они поменялись местами, то Гинтоки заподозрил бы в самом себе, пусть и в другом себе, тягу к геройству и поспешил бы пусть не остановить, но хотя бы поучаствовать. — Слушай, если этот хмырь от тебя не может отцепиться, то мы поможем, — доверительно сообщает Хиджиката. — Он сказал мне, что всё осознал и больше не будет меня тревожить, — пожимает плечами Гинпачи. — Врёшь? — Тебе? Да разве я бы смог? Тоширо сощуривается, но не видит никаких признаков лжи. — Ладно, я тебе поверю, но если я ещё раз его увижу… Саката чувствует себя малость лишним — чувство, которого он старался избегать всё это время. Гинпачи это чувствует и дёргает их обоих снова. — Раз уж мы тут собрались, а вы ещё и спелись за моей спиной, то предлагаю пойти и сделать то, что мы всё обожаем. — Разойтись по домам под марафон нелепого аниме? — предполагает Тоширо. — Грустно смотреть на ночное небо и думать всякое плохое о себе? — предполагает другое Саката. — Напиться, дуралеи, — Гинпачи смеётся и берёт их обоих за руки. — Отведу вас в свой любимый бар. Хиджиката хочет что-то сказать, мол, у тебя есть любимый бар, в котором я никогда не был, но сдерживается. А когда они подходят, он смутно припоминает, что здесь они ворчали на нового завуча, который составляет расписание используя что угодно, но не мозг. Бармен оказывается старомодным старичком, время от времени подносит к губам кисэру, но она, кажется, не зажжена — просто деталь образа, как и старинное кимоно. Он напоминает Отосэ и мог бы быть её братом — или её мужской версией, — и Гинтоки удивляется, как можно одновременно чувствовать себя таким лишним — и чувствовать себя настолько дома. Коктейли здесь готовят сладенькие, Тоширо ругает почти каждый, зато Гинтоки и Гинпачи втягиваются в своеобразное соревнование — кто выпьет больше — и вечер размывается на цветное, горько-сладкое, ворчливо-любовное — и перестаёт ощущаться вообще. Голова с утра болит, конечно, тем более у Гинтоки, который привык к напиткам другой реальности. Гинпачи заботливо подсовывает стакан с какой-то шипящей таблеткой, растворённой в воде. — Ты лучший, знаешь, да? — хрипит Саката. — Конечно, — усмехается сэнсэй. Вчерашняя ночь по нему, кажется, не ударила вовсе: он бодр и даже чему-то рад. Такое бывает, когда подходишь к краю бездны. Гинтоки тратит полдня на то, чтобы прийти в себя. У Гинпачи выходной, и он явно к чему-то готовится, судя по нетерпеливым движениям пальцев. — Есть какие-то планы? — Ага. Поедем кое-куда. Проведу тур по любым местам в Токио. Но сначала заедем в школу и поржём над Хиджикатой, которому с похмелья надо идти работать, у него-то не выходной, у него всякая клубная деятельность. Гинтоки усмехается и соглашается без раздумий. Но просит ещё пару часов на отдых, иначе его на мопеде укачает. Гинпачи позволяет ему это, и в школе они оказываются уже тогда, когда большая часть учеников расходится. Но школьная команда по кюдо — молодцы, претенденты на победу в межшкольных соревнованиях не только среди Токио, но и вообще по Японии. И хотя тренирует их не Тоширо, а специалист, бывший выпускник, ставший мастером данного спорта, именно Хиджиката — залог их стойкого психологического состояния. Гинтоки и Гинпачи приветствуют его громко-громко, и он смотрит на них со всей ненавистью мира. — Вы такие хорошие друзья, — ворчит он, хватаясь за виски. — Мы привезли таблетки, — намеренно громко говорит Гинпачи. Хиджиката отказывается: благо, есть свои. — Уезжайте, а, — вздыхает он. — А то всё настроение портите. Гинпачи отдаёт ему честь; они с Гинтоки чересчур вежливо кланяются и уходят, чтобы шутка не превратилась в издевательство. Саката теперь хочет уточнить, правду ли вчера сказал сэнсэй или это был отвлекающий манёвр, чтобы в разгульном вечере забыть обо всём случившемся, но чувствует, что больше помочь он уже не сможет. — Ладно, вот теперь я покажу тебе настоящий Токио — скажешь, насколько он отличается от твоего Эдо. — Да я и так вижу, что очень сильно… Гинпачи вздыхает, потому что хотел произвести впечатление, а тут уже как будто и не надо, но всё равно заводит мопед. — Я, к сожалению, из-за шума и шлемов не смогу рассказать, мимо чего мы едем, поэтому просто наслаждайся, окей? Саката послушно кивает и готовится принять этот город весь без остатка. На улице уже начинает темнеть, и город одевается в разноцветные фонарики. Они мчат мимо больших магазинов, и Гинтоки вчитывается в названия брендов, и эхом отдаётся что-то, что существует в Эдо. Вдалеке он видит Токийскую башню — по новостям слышал, как она называется, — и она напоминает центральный Терминал в Эдо. И если с Токийской башни принято смотреть вниз, то Терминал отправляет куда-то наверх и вдаль. Они проезжают мимо какого-то замка — может быть, здесь даже живёт император. И Гинтоки совсем не вмешивается в политическое устройство современной Японии, но знает, что здесь что-то другое — а ощущение балагана такое же. Они едут по разноцветному мосту — движение жуткое, огней много, красота и головокружение, — и в Эдо нет ничего подобного, в Эдо много мостов пешеходных, по которым так здорово идти и переглядываться с кем-то, кто идёт по противоположной стороне. Вокруг постоянно звучит какая-то музыка: ремиксы на опенинги и традиционные инструменты — все они призваны развлечь, завлечь, отвлечь — у них есть цель, музыка в городе мало существует сама по себе. И Эдо этим роднится. Мимо пролетают полицейские машины — сирены на максимум, и все с большой серьёзностью уступают им дорогу. И в полицейских машинах, должно быть, сидят люди с серьёзными лицами и едут раскрывать преступления и спасать людей. В это было бы — “блин, Хиджиката-сан, мы не успеваем на трансляцию из-за этой пробки, включайте сирену и обгоним их всех, и ладно в качестве исключения, может быть, кого-то по пути и спасём”. Токио весь — эхо Это, неразрывная связь двух городов, скучающих друг по другу и не имеющих возможности хоть где-то пересечься. Они разные, это очевидно, но эта разность и связывает: на месте одного легко представить что-то другое, что в итоге оказывается очень похожим. Гинпачи разворачивает мопед, и они снова летят по мосту. Гинтоки ловит странное чувство и раскидывает руки в стороны — ловит пальцами ветер, ночь, огни, время, пространство, слитые воедино Токио и Эдо, и это так хорошо и свободно, и в голове нет ничего, и всё такое ясно, — и через минуту он хватается за Гинпачи, и пальцы его дрожат, потому что собственная безбашенность пугает. Гинпачи — это чувствуется — смеётся и едет быстрее. Кажется, это Сакате придётся визжать на поворотах и прижиматься ближе, чтобы не слететь. Сады, парки, торговые центры, фонтаны, тории, скульптуры, косплееры, огни, огни, огни — всё проносится мимо на огромной скорости. Саката жалеет, что не может сфотографировать и унести эти кадры с собой. Он бы показал их Кагуре, а ты бы его отругала за то, что тот принёс фотографии вместо еды. И ночью бы грустила тоже, что путешествовать можно куда угодно — а вот это она никогда не увидит. И Шинпачи бы, заинтересованный, тоже рассматривал бы это дело, представлял, как бы сложилась его жизнь там, и тоже бы, наверное, грустил: либо от того, что там всё было хуже, либо от того, что там легко представить жизнь лучше. Они едут мимо реки, и на другом берегу виднеется колесо обозрения. Оно плавно крутится, и в голове Гинтоки так же плавно крутится мысль: он на самом деле очень скучает. Череда событий, ярких и странных, сбила его, но теперь — теперь хочется домой. Он не говорит об этом Гинпачи, потому что звучит очень странно: “Ты мне показал свой город, и мне нестерпимо захотелось домой”, потому что, конечно, это не так: Токио красив ужасно, хочется у всех этих мест постоять, подышать этим разноцветным воздухом, попробовать город на вкус, но невозможно перестать сравнивать его с Эдо, а значит, и невозможно перестать думать о том, как дома лучше. Они возвращаются домой к полуночи. — Ну как тебе Токио? — Сюда бы приехать на месяц, изучать вот это всё… — Гинтоки не договаривает: я, к сожалению, не могу. Гинпачи всё же взглядом и жестом показывает: я, к сожалению, тебя понимаю. Они доедают то, что всё же успели купить по дороге и слопать в районе, где всё цветное и праздничное, и уже в кровати обоим не хочется спать, словно они чего-то ждут. Переваливает за полночь, и Гинтоки вдруг говорит: — Десятое октября, да? У тебя?.. Гинпачи мягко кивает. — С днём рождения, — улыбаются оба. — Сделай то, что очень хотелось, — продолжает Гинпачи. Гинтоки сначала не понимает, а потом утыкается сэнсэю в плечо. И говорит — говорит о своём прошлом, о своих потерях, о войне, о дружбе, о том, кто без друзей тяжело, а друзьям приходится из-за него страдать, о том, как ему хотелось бы никогда ничего не делать, а жить всё равно как-то надо, о выбранном одиночестве, о нехватке денег, о прогнившей системе и о чём-то ещё, — говорит-говорит взахлёб, до самого утра. А когда прекращает, то понимает, что не произнёс ни слова. Лишь на футболке Гинпачи остаётся какой-то влажный след. Сэнсэй гладит его по волосам, потому что знает: им всем это надо — оказаться не самым сильным человеком в комнате. — Спасибо, — шепчет Гинтоки. Он бы сделал то же самое, но Гинпачи улыбается — и распадается на пиксели и темноту. Голова кружится совсем немного, пока Гинтоки переводит дух. — Ну, как оно? — вглядывается Гэнгай. — Со мной всё в порядке, — выдыхает Саката, приходя в себя. Он дома — весь ли? — главное, что правда дома. — Я потом расскажу, что там было, — предупреждает он все расспросы. — Сейчас бы я просто отдохнул. Гэнгай понимающе кивает. — Я сделаю всё, как мы с тобой договорились, и уничтожу эту штуку. Гинтоки медлит, но потом всё-таки говорит: — Да, так будет лучше. А они как-нибудь найдут способ сказать друг другу, что всё у них в порядке, потому что быть разбитыми и лелеять каждый свой осколок — это тоже порядок. Он возвращается в Ёрозую. Эдо, тихий, спокойный, уже спящий, без лишних огней, приветствует Сакату как старого друга. И хотя здесь прошло всего лишь несколько минут, город чувствует, что это не просто прогулка, а — возвращение домой. На Гинтоки нападает усталость — кто знает, какие ещё побочные эффекты путешествий сквозь реальности существуют, — и он засыпает почти сразу как ложится. Во сне, кажется, он говорит кому-то, что он успешно добрался. И ещё эхом — то ли целая фраза, то ли осколок от “никогда не” — слышится “жди меня”. Гинтоки верит всё же в первое и обещает пристальнее вглядываться в грядущую осень.