Broken.

Телефон протяжно вибрирует в кармане, и в первую секунду я вздрагиваю. Неприятные мурашки рассыпаются по позвоночнику. Прекрасно знаю, чей номер телефона увижу, если засуну руку в тесные, плотно облегающие бедра брюки. Этот номер я удалял десятки, нет, даже сотни раз. Чаще на эмоциях, но и, бывало, вполне себе всё обдумав. Только этот человек может себе позволить трезвонить после полуночи, поскольку слишком самоуверен и полагает, что до сих пор обладает надо мной властью. Щёлкнет пальцами, и я примчусь. Буду игнорировать, так проще, так меньше соблазна. — Не ответишь? — Джину смотрит на меня своим шоколадным взглядом золотистого ретривера, так удивлённо взлетают густые брови. Ну что за прелесть? — Может что-то важное? — Нет, это отец. Перебрал в очередной раз, собирается пожаловаться на будни одинокого и насчастного. Проходили, — я сладко улыбаюсь, а после топлю ту самую улыбку в стакане пива с соджу. Сердце колотится нещадно, рёбрами его ощущаю, как бы не выплюнуть на стол и не напугать очаровательного мужчину, на которого у меня серьёзные планы. — Если что-то случилось, ты же знаешь, что можешь рассказать мне, Хёк-и? — горячая ладонь Джину неожиданно находит мои окоченевшие пальцы, нежно сжимает их. Даже не знаю, из-за чего передернуло сильнее: физического контакта или ласкового "Хёк-и". — Конечно, дорогой, — переплетаю наши пальцы, хочу привыкнуть к ощущению чужой кожи, давно пора, чёрт возьми. Мы встречаемся уже месяц. — Нет повода для беспокойства. Если не отвечу, быстро отстанет. Ошибаюсь, потому что звонишь снова. Совсем уже из ума выжил, обычно твой максимум — три гудка? — Останешься сегодня? — когда ты так пялишься, Джину, честное слово, мне непросто отказывать. — Прости, сегодня не могу. Утром ученик, — какая же ты открытая книга, Чон Джину, поджимаешь губёшки, точно младенец, у которого забрали любимую погремушку. Возьми себя в руки, тебе скоро сорокет. — Я не позволю твоему выходному пройти мимо. Приеду вечером. Для наглядности поднимаюсь с табурета, стоящего посреди твоей, Джину, крохотной кухоньки, и усаживаюсь на твои колени. Сразу обнимаю за шею, ощущая через ткань хлопковой футболки всё ещё горячие ладони. Мы целуемся с привкусом алкоголя, рамёна и мясных закусок. Сильно жмурюсь, и дело не в том, что не хочу видеть твоё лицо, Чон Джину, не хочу видеть его лицо. Пока орудуешь языком в моем рту, вполне себе по-хозяйки лезешь под футболку. Я не виню, мы встречаемся месяц, а ты до сих пор не видел меня без трусов. Мужчины с нормальным либидо всегда хотят секса. Два взрослых мужчины-гея бесконечно нуждаются в этом сексе. Вполне закономерно, что ты не понимаешь, в чём дело. Для своих тридцати восьми ты — твёрдая восьмёрка, Джину. Высокий, насколько это возможно, подтянутый. Красивое личико без единой морщинки, гладкая, выбритая кожа. Многие хотели бы оказаться на моём месте. — Мне пора, — когда твой стояк уже конкретно так ощущается, сползаю на пол. Выпрямляюсь и быстрым движением осушаю стакан. Да не грусти ты так, Джину-я, сегодня подрочишь, глядишь, завтра сделаю минет. — Тебе вызывать такси? — пытаешься восстановить дыхание, твой голос непривычно низкий и задушенный. — Я уже, — разблокировав телефон, с трудом давлю усмешку. М: Пришли адрес. Ну что за человек? С Джину прощаюсь быстро и совсем не удивляюсь, когда, выбравшись из многоэтажки своего бойфренда, вижу твой чёрный внедорожник. Зачем-то оглядываюсь по сторонам, глупая привычка, и забираюсь на пассажирское сиденье. Даже покурить не успел. Один — астматик, в машине второго только попробуй заикнуться, затолкает в анальное отверстие всю пачку и глазом не моргнёт. Ты смотришь на меня, а я на тебя. Мы не виделись месяц, это рекорд, думаю, у нас действительно есть шанс начать жить нормально. Запахи смешиваются в один безумный коктейль. От меня пахнет спиртным и морозом, а от тебя одеколоном и ментолом. В решётке приборной панели закреплён фруктовый ароматизатор, который мне безумно нравится, ещё бы, сам же выбирал. — Хочешь почки отморозить? На улице не май месяц, — твой спокойный голос ударяет меня током. Поправляешь оправу очков и плавно нажимаешь на педаль газа. Улыбаюсь малость пьяно, но я действительно не трезв. А ещё твоё присутствие разъебует нехило. Какой же ты красивый мудила, Марк Ли. — Оставь этот заботливый тон своей ассистентке,— язык мне не подчиняется в который раз. Господи, я проигрываю сходу. — Ты опять за своё. Говорил же, между мной и Хаын ничего не было и быть не может, — как же раздражает твоя непоколебимость. Эта непроницаемая маска на твоём лице, чтобы она треснула, мне всегда требовалось выложиться на максимум. Сейчас же сил не осталось. — Приехал, чтобы сказать это? — Нет, соскучился. — Даже не поторопишься ночевать в офис в обнимку со своим ноутбуком? — конечно, я очевидный. Наедине с тобой я всегда слабее. — Нет необходимости. Мы выиграли тендер. — Оу, прости, не надел платье по такому случаю, — язвительность — это то, без чего бы не было меня. Внутренне я ликую, потому что горжусь тобой. Тебе всего тридцать, а ты делаешь огромные успехи в бизнесе, стремительно летишь вверх по карьерной лестнице. — Тогда просто разденься для меня, — парируешь, ловко поворачивая руль, направляя автомобиль в сторону дома. Глупо скрывать возбуждение. Да у меня член, буквально, дёргается, когда ты позволяешь себе эти грязные разговорчики. Это просто нелогично. Не бывают пай-мальчики в свитерочках под горло, аккуратно причёсанные настолько сексуальными. — Я вообще-то в отношениях, имей совесть. Ты просто смеёшься, не отрываясь от лобового стекла. Мне на помощь приходит переферийное зрение, просто нагло ржёшь. — Отношениях, говоришь. — Минхён-а, я не буду с тобой трахаться! Сыплюсь, когда называю корейским именем, когда повышаю голос, когда представляю твой член в себе. — Как скажешь, — уголки твоих губ приподняты, продолжаешь управлять автомобилем, точно и не было этого диалога. Когда мы стали такими? Ли Минхён, ты же был моим первый другом. Да, впрочем, всегда был единственным настоящим другом. С той встречи, на которую пришла семья аналитика из Канады, поселившаяся по соседству. Кучерявый близорукий ребёнок, скромный, с огромными глазищами. Ты так раздражал меня первое время, поскольку мать и старшие сёстры от тебя не отлипали. Я, привыкший быть центром этого мира, тогда и подумать не мог, что ты, Ли Минхён, станешь центром моего. Мы быстро поладили, иначе и быть не могло, столько точек соприкосновения. Едва ли кто-то мог бы похвастаться той телепатией, которой мы обладали, понимая друг друга с полувзгляда. Ты же был моей первой любовью. Я быстрее осознал, что влюблен в тебя, чем то, что являюсь геем. Я никогда не забуду наш первый поцелуй. Доказательство взаимности чувств. Такой неловкий, глупый, слюнявый. Но как же горели внутренности, как же дрожали колени, когда обнимал твою щупленькую фигурку. Теперь ты возмужал, от подростковой угловатости не осталось ни малейшего следа. Первый петтинг, первый секс, первые отношения. Я разделил с тобой всё это, разве мало? Зачем мы продолжаем уничтожать шансы друг друга на адекватное существование. Когда люди совпадают, точно кусочки пазла, им предвещают беззаботное совместное будущее. В нашем случае сильная любовь всё похерила. Я по натуре провокатор, питаюсь чужими эмоциями, получая удовольствствие. Мне необходимо постоянное внимание или схожу с ума. В студенческие годы всё было вполне терпимо, ты умудрялся быть моим настолько, насколько это возможно. Но стоило Марку Ли получить должность в компании, мир рухнул. Мы часто ссорились. Я, ослепленный ревностью, слабо соображал, обвиняя тебя во всех смертных грехах. Однако стоит отдать должное твоему терпению, моя больная любовь. Ты держался долго, практически пять лет сглаживал углы, но и ты не железный. Поэтому мы невозможны. — Выходить не собираешься? — твой голос действует ушатом холодной воды и резко вырывает из мыслей. Открываю глаза и вижу автоматические ворота, которые открывались для меня бесчисленное количество раз. — Не думаю, что нам стоит. — Боже, Хёк, не еби мой уставший мозг. Не хотел бы ехать со мной, не сел бы в машину. Справедливо, как и всегда. Но я действительно запутался. Скучал этот месяц, как проклятый, стоило тебя увидеть, осознание ударило, избавляя от всяческих сомнений. Желание оказаться в твоих объятиях в очередной раз сильнее меня. Захожу в дом и первым делом направляюсь в душ. Знаю простое правило: ты терпеть не можешь, когда от меня пахнет другими мужчинами. Я тоже не в восторге, Минхён-а. Меня встречает Дэгаль, как же мне не хватало этой мохнатой мордашки. Какая ирония — после расставания делить собак. Мы с тобой, дорогой бывший, люди взрослые и умные. Поэтому и оставили Дэгаль с тем, кто может о ней как следует позаботиться. — Она тут с ума сходила. Спит на твоей толстовке, игнорит подстилки. Надеюсь, ты не против, а то я оставил попытки забрать, — глажу Дэгаль по светлой спинке, невольно улыбаюсь, слушая твой трогательный рассказ. Научиться бы у собак любить. Когда возвращаюсь искупанный, завернувшись лишь в полотенце, вижу, что и ты успел принять душ в гостевой. Одетый лишь в спортивное трико пялишься в свой смартфон, пока капли с кончиков прядей падают куда придётся. Мне воздуха не хватает из-за этой обнажёнки. Ненормально реагировать почти двадцать лет на тебя таким образом? Сердце заходится, пальцы сводит, во рту пересыхает. — А вот и ты, — устало улыбаешься и садишься на постель, оставляя телефон на тумбочке. — Иди ко мне, малыш. Играешь просто с козырей, Ли Минхён. Раскрываешь свои объятия и ждёшь, когда я капитулирую. Сбрасываю полотенце на пол у входа. У меня тоже припрятаны парочка тузов. Нервно сглатываешь, пожираешь взглядом ключицы, скользишь вниз по груди к животу, даже губы облизываешь, пока я медленно шагаю навстречу. Дразнить тебя — сплошное удовольствие ровно до того момента, пока я сам не схожу с ума от нетерпения. Ты сдаёшься первым, ощутимо хватаешь за запястье, даже немного больно, валишь на пахнущие свежестью простыни и нависаешь сверху. — Давай к делу, — задохнувшись, почти умоляю. Ты проводишь языком по моим губам, и как трясёт. Такая невинная ласка, а я пылаю. Перехватываю твой язык и посасываю, чувствуя привкус зубной пасты. Ты благодарно стонешь, жмешься ближе, кладёшь руку на мой возбужденый член. — Хёк... Попросить бы тебя молчать, в противном случае я кончу, не приступив толком, месяц никому ненужного воздержания не пошёл мне на пользу. Ты перестаёшь терзать мои губы, и я напрягаюсь, ощущая влажные прикосновения на шее, а после на сосках. — Минхён-а, просто вставь уже, — не прошу, скорее требую, пока собственное тело не слушается и подаётся тебе навстречу. — Разбежался. Мучитель, палач, моё персональное наваждение. Тебе известна каждая чувствительная точка. Давлю в себе стоны, получается так себе, особенно, когда головка моего члена оказывается в горячем плену твоего рта. До чего же поэтично... — ...блядь. Мммм... — запускаю руку в твои волосы на затылке, они всё ещё влажные и приятно остужают пылающую кожу ладони. С завидным профессионализмом двигаешься, я почти готов продать душу дьяволу, лишь бы эта пытка не прекращалась. Да только кому сдалась моя душа? — Марк, пожалуйста, стой, — я уже на грани, нуждаюсь в короткой паузе. Но ты не позволишь, поэтому берёшь до основания снова и снова, пока я не сокрушаюсь в первом оргазме. Конечно, первом. Эти ночи после разлук никогда не бывают короткими. Сразу лезешь целоваться, есть у нас эти извращенские наклонности. Прикусываю твою нижнюю губу, попутно скрещивая ноги на твоей пояснице. — Я люблю тебя, Хёк. Какая же ты всё-таки сука, Ли Минхён. Мы же договаривались, мы пообещали, что последнее расставание станет последним. Обрубаем канаты, жжём мосты. Рушим к ебеням всё. Я дал тебе шанс стать счастливым, я дал его себе. Почувствовать твой член внутри, почти как принять что-то сильное наркотическое. Перед глазами пелена, я уже не принадлежу себе. Я принадлежу тебе. — Скажи, что любишь меня, Хёк, —толчки теперь сильнее, неужели ты решил, будто я в состоянии разговаривать? — Хёк! — Да люблю, блядь! Конечно, люблю тебя, чёртов ты придурок! Помогает не отключиться острое желание покурить. Вытираюсь полотенцем и собираюсь выйти из комнаты, когда ты спрашиваешь: — Далеко собрался? — Можно покурить, папочка? — Когда уже бросишь, ты же вокалист? — Всего лишь препод. И это стереотипы давно тебе известные. Бреду на кухню в сопровождении Дэгаль. Первая затяжка немного разгружает мысли. Тело в приятной эйфории. Только с тобой я могу получить подобное наслаждение, только ты можешь удовлетворить мой животный голод. Когда возвращаюсь в спальню, рассчитываю увидеть тебя спящим, ведь ты частенько отрубаешься после секса. Но нет, смотришь в потолок, уже успел натянуть трусы. Пиздец, какой ты красивый, Минхён-а. Ложусь под бочок, и какое-то время мы молчим. Я знаю, что от меня пахнет табаком, ты это не переносишь, однако двигаешься ближе, обнимаешь. — Я не шутил, когда говорил, что в отношениях, Марк, — ты целуешь в висок, и сердце сжимается. — Просто порви с ним, — как же заебало твоё равнодушное спокойствие. — Он любит меня, с ним хорошо. — Тебя много кто любит, малыш. И ты хотел сказать "скучно". Брось, Хёк, мы оба знаем, что этот престарелый госслужащий не даст тебе то, что ты хочешь. — Как будто ты дашь, — ощетиниваюсь, ненавижу слышать правду. — Можешь и жизнь мою забрать. Она всё равно твоя, — лениво целуешь меня куда-то в скулу, а я прикладываю немало усилий, чтобы позорно не разреветься. — Минхён-а, мы возвращаемся в это болото раз за разом, мы мучаем друг друга. Я мотаю тебе нервы, ты срываешься, у нас были годы, слышишь, годы, чтобы понять! Нет будущего, его нет! Лучше вообще никогда не любить, чем так. — Не говори так, — перебиваешь резко, даже пугаешь немного. — Я буду говорить тебе о том, что люблю ежедневно, нет, дважды в день. Никаких задержек на работе. У тебя не будет поводов сомневаться. Сомневаться в себе. Кроме тебя мне никто не был и не будет нужен, Донхёк. Ну что ты за человек, в конце концов? Как же сильно бесишь меня. Слезы режут глаза, вот так просто распустил нюни. — Никто не говорил, что будет легко, — целуешь в макушку и шепчешь едва слышно. Как же сильно я тебя люблю. Как же сильно устал обманываться, устал бежать от сложностей. — Со мной ты сядешь на транквилизаторы. — Если потребуется. — Я превращаю твою жизнь в кошмар, Минхён-а. — Ты наделяешь мою жизнь смыслом, — обнимаешь меня, и тревоги постепенно растворяются. Просто слушаю твоё размеренное сердцебиение и успокаиваюсь. — Завтра работаешь? — Угу. Вечером ученик. Мне совершенно не стыдно было обманывать Джину, я никогда не говорил, что являюсь хорошим человеком. — Спать хочу, — мурчишь куда-то в моё ухо. — Так спи. — Испечёшь свои фирменные блинчики? Я их так обожаю. — Так вот зачем ты меня притащил в свой дом посреди ночи? — В наш дом, Хёк-и. Засыпаешь сразу, даже толком не договорив. Так странно чувствовать себя на своём месте в подобных обстоятельствах. Мы сломанные, вероятно, не подлежим восстановлению. Но мы сломанные вместе, а не порознь, а это единственное, что имеет значение.