Что теперь?

      — И будем вновь болтать о Боге смерти и клоуне.       Тоскливый ветер не унёс тихих слов исключительно из-за своего отсутствия. Мерцающие огни фонарей вдали кладбища перекликались меж собой. Он скучал, но приходил сюда изредка, не желая чрезмерно придаваться пожирающему чувству. Ведь иначе парень признал бы суровую реальность, от коей бежал.       Блёклые остатки сумрак приводили грусть будто почтенную гостью. Холодная плитка отдавала морозящим электричеством вдоль всего тела и всё же Ханму не смущал градус температуры, раз Шуджи непроницаемо сидел пятой точкой на тротуаре.       — Что суждено, того не миновать, — с ухмылкой бросил парень, сильнее натянув капюшон. Он давно перестал ощущать собственные пальцы, держащие тлеющую сигарету. Конечность словно слилась с компактным ядом, режущим глаза едким дымом.       Со смертью Тетты Шуджи провалился в глубокий омут апатии, цель вывалилась из ладоней, а краски жизни в очередной раз оскудели, перевоплотившись в бесцветные размытые очертания. Ханма никогда не думал, что обыденная скука способна столь усилиться, мутировать в массивное чудовище, состоящее из отчаяния, подходящего на смолу. Абсолютное безразличие обуяло парня, поглотило в себя без остатка. Естественно, Шуджи не стал бы отрицать, что жил праздно, только то, что происходит сейчас... Новое дно, о существовании которого парень не предполагал.       Гадкое похмелье прерывистого сна, дешёвые сигареты и энергетики стали обыденным завтраком, страшно, что самого Ханму таковой рацион устраивал сполна, точнее, ему абсолютно плевать, поэтому «устраивал» гармонично вписалось в предложение. Тёмные мешки под глазами, впалые щёки с частичной потерей веса, он походил на истинного мертвеца.       Ледяными пальцами Шуджи выкинул окурок, не стесняясь, что мусорит, подобное не волнует и по сей день. — Ты был гением, Кисаки, поэтому я шёл за тобой. Всегда горел безумными идеями, сложными планами... Ты дал мне смысл.       Последние частицы света дотлели на глазах, сменив своё одеяние на мрачный плащ из ночной пелены, создавая впечатление словно парень находится на неком островке и более этого клочка земли не водится ничего во всей Вселенной. Звенящая пустота поселилась в сердце с долгосрочной арендой, быть может, пожизненной, уточнения срока Шуджи не вершил.       Куда идти? Чем заниматься?       Разумеется, он всё время только и делал что скрывался, однако упомянутое всё равно не способно заменить того, чего не хватает. Прятки не в силах заткнуть сквозящую чёрную дыру. Невозможно.       — Наверное, мне стоит ненавидеть Хинату, — склонив голову на бок, промолвил брюнет. — Мне необходимо кого-то ненавидеть, только теперь я не нахожу в этом смысла. Бестолковые чувства никогда не помогают.       Ханма заверил себя в том, что Кисаки сильнее, отнюдь не в физическом плане, а в духовном. Тетта - идеальный лидер, за которым хотелось всегда идти, у него был железобетонный стержень. Шуджи тянулся к предводителю заранее зная, что сам он - очередная удобная пешка, переродившаяся в коня, на шахматном поле в войне с Такемичи. Ему достаточно было знать собственные мотивы, остальное не имело особого значения. Самое ценное, что находил в себе сам юноша - преданность, другие аспекты терялись в тени заветного гордого качества.       Мир парня погрузился в век отчуждённости, вселяющей бездействие, практически, по отношению к любому вопросу. Шуджи пытался много спать, данное выходило паршиво. Беспокойные мысли будили посередь акта сновидений, мучая бессонницей. Увы, как только брюнет бодрствовал, помыслы становились вялыми, будто не они коварно измываются стоит ему сомкнуть глаза.       Искорёженный силуэт Тетты замер в памяти словно замумифицировался, напоминая о роковом дне.       Что теперь? Куда идти?       Вопросы витают на манер безмолвных призраков, осуждающих любой шаг. Ханма потерялся в огромном естестве Вселенной. В городе, в стране, в Галактике, он ощущал себя совсем одним, острее, чем когда-либо.       Минуты и часы сливаются в аляпистое пятно, не владеющее чёткими очертаниями. Время персонально застыло в одной поре.       Тихоокеанская глициния, приволоченная Шуджи, согласно колыхнулась в порыве едва заметного ночного ветерка. Она символизирует хрупкость, утонченность, нежность и чистоту, а ещё это любимое растение Тетты, упомянутый однажды обмолвился о незначительном предпочтение, а у брюнета засело в голове. Мелочи часто запоминаются лучше чего-то иного.       — Как мне не хватает твоих указаний, ты бы знал, — хрипло изрёк парень, дёрнув уголком губ, растирая ледяные руки, внимательно изучая татуировки, словно рисунки помогали сосредоточиться на минувших днях. — Я запутался, Кисаки.       Он знал, что ответа не последует и знал, что покойный скривился бы промолвив о том, что Ханме не пристало распускать нюни. Казалось бы, Шуджи способен предугадать все слова оппонента наперёд, но в конечном итоге парень сидел на холодной плитке перед глицинией и могилой, понятия не имея, что делать дальше.