Не те дороги

      -Знаешь, это должно быть обидным. - подросток даже не смотрит на собеседника, голос его звучит хрипло и устало, - Я не ненавижу никого из вас. Просто не могу, даже зная, что и как вы сделали, как привели меня к тому, где я сейчас, - он смотрит на белые стены больничной палаты, полупрозрачные шторы и открытое окно. Взгляд не бегает - уже и так может нарисовать все трещинки по памяти.       -Не думал, что в тебе осталось милосердие, - все же отзывается собеседник, смотря на больного полными вины глазами. Вины и какой-то смутной надежды. Там, на улице, цветет сакура, приходит весна, природа просыпается. А здесь, в плену безликих стен, лежит безнадежный пациент. Один из многих, если честно, но все это не перестает казаться издевательством. Сладкий цветочный запах и теплый солнечный свет.       Подросток смеется почти истерически. В этом нет ни грамма веселья. Словно карканье воронов, вестников смерти, что-то жуткое и искаженное. Это не похоже на плач, на крик о помощи, не вызывая жалости. Лишь иррациональный страх, ползущий по коже липкими холодными пальцами. Отворачиваться нельзя. Посетитель знает об этом, а потому просто сжимает руки в кулаки и сильнее напрягает спину, боясь даже дышать.       Смех резко обрывается. Больной, сидевший в полуобороте, поворачивает голову - резко, пугающе быстро для прежде расслабившегося человека, - и эти пустые, словно выжженные, серые глаза выглядят чем-то таким-же безликим, как и эта палата. Он просто смотрит, изучает неспешно. Сравнивает. И лишь спустя примерно минуту отвечает.       -В этом нет ни грамма милосердия. Я мог бы сказать, что этот ответ является чем-то, что усугубило бы вашу вину, мог бы придумать еще хоть что-то, чтобы это не выглядело настолько слабо, но знаешь, я просто слишком устал. Ненависть разрушает, забирает у человека все. - больной переводит взгляд в окно, поворачивая голову - У меня брать уже нечего. Я ненавидел наши первые встречи, ненавидел наши разговоры, ложную заботу и внимание, чертову жестокость. Я устал.       Он говорит это пугающе спокойно. Тихо, ровно, словно они обсуждают погоду, а не чью-то - его собственную - сломанную жизнь. Ему осталось не долго, меньше, чем каждому из его знакомых. Намного. Окружающие сами не заметили, как превратили его в это. Многим из них и сейчас нет дела. Как это обычно и бывает, теперь вокруг прежде популярного парня очень много слухов, ложной жалости и злорадства.       Что самое противное, так это то, что они потратили столько времени - все время, что у них было прежде, - на глупые обиды и ссоры. Обиды и ссоры, из-за которых подросток теперь лежит тут, из-за которых его глаза больше не наполнены жизненным огнем. Потому что он был единственным у кого не было поддержки во всем этом. А они - максимализм и подростковая глупость - лишь выдумали себе мировое зло, не пытаясь понять.       И вот они сидят в безликой палате. Знакомые-незнакомцы. Раньше его это не волновало. Раньше его не волновало и одиночество парня, и его заскоки, и банальная логика, что указывала на то, что тут слишком много несостыковок. Однако ж. Заразный ветер в голове и вера в собственные силы. “Слабоумие и отвага” - съязвил бы раньше заключенный белых стен. Больше он ничего не говорит.       Посетитель бы обрадовался всему: крику, плачу, истерике, попытке избить его. Но кажется они прошли тот самый рубеж, упустили ситуацию. Потому что раньше он говорил хоть что-то. Теперь шкатулка захлопнулась, замок залили клеем, а ключ переплавили в надежде сделать хоть что-то годное.       “Тут уж проще пристрелить, чтобы не мучался” - сказал бы один их общий знакомый. Но его тут нет. Тут больше никого нет. И ему придется исправлять все это самому. Больной, в отличие от него узнавший собеседника досконально, даже не требует озвучить мысли. Ему даже смотреть не надо.       Эта непрошенная жалость, ненужный долг, желание пригреть всех сирых и убогих - все то, за что можно было бы вспороть посетителю горло вон тем симпатичным карандашом. Ну или проткнуть глаз, тут уж как повезет. Потому что он последний кто вообще имеет право брать на себя подобное. Но сейчас ему действительно слишком все равно. *       Когда тебе вот-вот стукнет четырнадцать, когда у тебя впервые появляются довольно крутые друзья, когда многие люди начинают выбирать тебя, а не твоего брата, начинает казаться, что ты лучше, причем во всем. Тсунаеши позволял себе снисхождение, в нем расцветало злорадство. Он смотрел на своего брата, одинокого, обозленного, но бессильного, и думал, что все встало на свои места.       Успех ослепляет. Именно тогда он начал побаиваться даже себя. Потому что это не то, что должны чувствовать хорошие парни. Но, с другой стороны, брат утонул в презрении ко всем, в своем высокомерии и гордости. Тсунаеши же получил то, чем был обделен многие годы. Он наконец стал центром внимания. Ему это нравилось, не могло не нравиться. Ведь Тсунаеши добился этого сам, а не подачками отца или иными простыми способами.       К вопросу о гордецах он придет позже. Намного позже. Тсунаеши понадобится непозволительно много времени, прежде чем приобрести хоть часть критического мышления и посмотреть на ситуацию под другим углом. Это не странно для его возраста. Вот только непозволительно для положения. Он действительно тогда был главным слепцом и лицемером.       Этот промежуток позднее станет одним из самых постыдных моментов для него. Нет, он был неплох для своего возраста, даже выше среднего. Для гражданского. Тсунаеши был излишне идеалистичен, слишком верил в людей, слишком мало рассматривал ситуацию с разных позиций. Такого бы застрелили еще очень давно. Ему раньше и в голову не приходило, что таким-же когда-то мог быть и его брат.       Не думал о том, что Вария просто ищет выгоду и человека в верхушке с долгами к себе, а не к кому-то еще. Это жизнь - тут или ты вербуешь кого-то или это делают за тебя, вот только выгоду это лично тебе уже не принесет. Не думал о том, как много информации и идей были отданы за бесценок. Неопытный юнец, что слишком верил в честность. Не думал о том, что может ошибаться. Слишком много людей были на его стороне. Вся критика, идущая в основном от одного человека, воспринималась в штыки.       Тсунаеши слишком поздно понял, что был всего лишь ребенком с пониманием в одной сфере и хорошим багажом информации, которой толком не умел пользоваться. Что был предвзят, имел свои обиды и комплексы. Тогда, греясь в кругу столь впечатляющих и многообещающих людей, он мог думать лишь об их исключительности. И, соответственно, своей.       Никак не о том, что они выглядели, как шайка шакалов, которая отбирала последнее у изломанного ребенка - их ровесника. Нет, он вовсе не был таким уж беззащитным, но многое ли мог один подросток, пускай и хорошо подготовленный, против группы. Не на их поле.       Мама же... что ж, она всегда была где-то не с ними. Не в те моменты, когда случалось что-то из ряда вон. Это один из тех моментов, который они оба скорее всего никогда ей не простят. Нет, они не ненавидят ее, но это всегда будет между ними. Потому что именно она позволила отцу разлучить братьев, а затем превратить собственный дом в психушку.       Они не спорят, ей скорее всего тоже не легко. Но было слишком много ситуаций, где им бы хватило простого присутствия, объятий. Уже не говоря о том, что уехавший с отцом ребенок так и не был признан после возвращения. Нана мастерски жила в своем мире, вот только это не значило, что мир будет жить по ее правилам.       Она могла больше, и они знали это. Но не делала. Бездействие - это тоже выбор. И ей придется за него заплатить. Ровно, как и им за свое. *       -Тсунаеши-сан, ваш брат не был обнаружен на территории больницы, - оповестил его суховатый голос медсестры. Он потер переносицу с мыслью о том, что у него скоро начнется аллергия на всю эту вежливую жалость и беспокойство. В их сторону приковано слишком много взглядов, это раздражало.       -Я сейчас приеду, - просто ответил, понимая, что от него требуется.       Тсунаеши вздохнул, вертя в руках сотовый. Сел на кровати, осмотрел комнату. Не поменялось практически ничего. В коридоре чисто, слышно, как напевает что-то мать на кухне. Можно закрыть глаза и ничего не отличит это утро от тех, что были до средней школы. Сейчас он в старшей, и за это время произошло слишком много дерьма. Эта неизменность дома словно очередная попытка матери игнорировать все события. Просто вычеркнуть своего ребенка окончательно. Противно.       Вроде он должен радоваться. В конце этого года Тсунаеши поедет в Италию и займет место Десятого Вонголы, что было итогом его многолетней работы. Он честно соревновался за него и победил. Просто не мог не победить, собрав на своей стороне всех нужных людей. Тем больше стыда за то, что они обозвали Конфликтом Колец.       Тсунаеши как сейчас помнит тот день. Он сделал все, чтобы оставить брата одного, чтобы показать его беспомощность, не состоятельность отцовской марионетки. И тот пришел один, один же проводил бои, умудрившись вывести часть в свою пользу из-за чего Битва Небес все же состоялась. А уж там Занзас не постеснялся вытереть им площадку. Не то чтобы они оставили подростку шанс, ежедневно заставляя получать травмы, не давая нормально вылечиться и расслабиться.       Отец хотел застрелить его после этого. Слишком многое было поставлено, слишком многое вложено. Тсунаеши не дал. И будет вечно помнить взгляд брата. В последний раз столь ненавидящий. Словно умереть прямо там было предпочтительнее, чем получить помощь. Тсунаеши не понимал это тогда. Боги, ему было четырнадцать. Это был самый пик его гордости и глупости. Ох, насколько же он тогда был слеп.       А потом внезапные обмороки брата, кровь из носа, слабость, головокружение и прочее. И страшный диагноз от Шамала. Конфликт пламени. Бешенное желание жить и ненависть к себе и обстоятельствам, в которых он находится. Пламя - это всегда о душе, о внутреннем мире, воле и мотивации. Брат же после всего этого просто медленно истлевал в своем прохладном пламени.       Тсунаеши и его хранители были белы, словно мел, а сам больной лишь как-то шало усмехнулся и ушел из дома на пару дней. Тогда никто не знал где он. Брат что-то решал, а Тсунаеши даже не мог точно ответить, не вздернется ли он на ближайшей ветке, как только все же найдет ответ.       И все же он вернулся. После звонка отцу, где тот освободил его от всех былых обязанностей, едва заслышав о сроке. В тот год они пошли в среднюю школу, а брат лег в больницу, чтобы хоть как-то облегчить себе состояние. Тсунаеши мог лишь попросить для него хорошее обезболивающее. Сейчас, когда идет последний год, список посетителей сократился лишь до одного человека.       От этого становилось мерзко. Брат никогда не жаловался. Ни тогда, ни сейчас. Лишь изредка в нем что-то перемыкало, и он просто сбегал на пару дней, а то и больше. Все же мастерство не пропьешь. В чем-то он всегда, даже будучи в ужаснейшем состоянии, сможет провернуть. Не то чтобы это облегчало кому-то жизнь. Уж точно не Тсунаеши.       -Хром, ты не можешь помочь мне кое с чем? *       Новые вещи сидели на нем не так уж и плохо. Он не был слишком истощен, так что не особо привлекал внимание. Уж точно не в большом городе. Иетсуна навряд ли мог объяснить, что же им двигало, когда он выкидывал нечто подобное. Просто становилось невыносимо душно в этой палате, больнице, городе. Приелось.       Он словно что-то искал. Интуиция была тиха, что было одним из последствий болезни. Точнее ее медленного течения. Будь он сильнее волей, сгорел бы очень быстро. Был ли он близок к этому, когда оставался там? Бежал ли от этого нарастающего зуда? Он больше не мог предсказать.       Иетсуна растворялся среди людей. Становился одним из них, прячась в потоке. Словно он не слабое звено, словно ему есть на что надеяться. В палате было слишком много места для мыслей. Психотерапевт посоветовал ему вести дневник, но - ирония - он теперь всегда с ним, запечатанный пламенем. Подарочек. Что-то, что принадлежит лишь ему, что никто не сможет прочитать. Уж точно не раньше его смерти.       Хоть что-то полезное. Возможно, именно это было тем, что позволило ему не двинуться умом, а может и нет, все же безумец всегда считает себя нормальным. В довольно толстой тетради сборник его мыслей, рассказов и просто зарисовок. Иногда он выпускал что-то из этого, пользуясь связями в издательстве или просто различными сайтами. Сейчас подобное можно сделать довольно незаметно, тем более пользуясь псевдонимом.       Иетсуну устраивал узкий круг читателей, где настоящего его никто не знал. Ему нравилось просто переписываться с кем-то в различных чатах. В интернете огромное количество информации, начиная с грима и маскировки, заканчивая людьми, что могут выдать тебе ложные документы на какое-то время. И он этим пользовался.       Ему не то чтобы нужны были деньги или еще хоть что-то, но подобное просто дарило спокойствие. Его болезнь замедлялась. Это не оглашали, не желая давать ложные надежды. Будучи анонимом, просто одним из тихих голосов, Иетсуна многое приобрел. Как минимум смог открыться.       Сейчас он находится в портовом городе. Все эти места имеют странное очарование. Привкус свободы. Словно стоит сделать лишь шаг, и ты попадешь в новое место. Место, где пересекаются страны, народы, культуры. Этот город не такой уж крупный, поэтому подобное не особо заметно, но все же имеет место быть. Главное не заглядывать глубже, не прикидывать, что же может встречаться в здешних переулках.       Вода медленно пожирает солнце, слышен шум от птиц и людей, шепот моря и ветра. Он вдыхает соленый воздух, запоминая. Да, это место на диво очаровательно. Ему не с кем разделить подобное. Это печально, но он не то чтобы стремился к обрастанию связями. Иетсуна фотографирует этот вид, делает небольшую приписку и скидывает в несколько чатов.       Он любуется видом еще немного, а затем открывает блокнот. Приписывает дату, коротко зарисовывает фото, записывает сюжет, что пришел за день шатания по городу. Это занимает довольно много времени, а потому он ничуть не поражен тем, что заканчивает лишь с окончательным приходом звезд.       Он сидит один на лавочке под фонарем. Ночи холодные, но он все еще удивляется покрасневшей коже рук. Раньше ему всегда было жарко. Смотрит на часы. Может успеть перекусить перед тем, как поехать обратно. Иетсуна встает и бредет к ближайшему кафе. Лишь усмехается не менее уставше, когда видит там брата и иллюзионистку.       Что ж... он не был против небольшой компании. Тсунаеши смотрит вопросительно, а парень лишь мотает головой. Иетсуна вежливо здоровается, садится, затем берет в руки меню. У них достаточно времени.       Тсунаеши пытается высмотреть в нем что-то, заглядывает в глаза, старается поговорить хотя бы на нейтральные темы. Это почти привычно. Что-то в будущем Вонголе расслабляется. Иетсуна не уверен в том, как реагировать на это, а потому просто молчит или отвечает короткими репликами. Брат лишь смотрит на него немного обиженно, когда понимает, что тот снова уходит от разговора, да еще и разбалтывает Хром. Иетсуне впервые за долгое время почти смешно.       А Тсунаеши лишь тихо радуется, надеясь на то, что брат сможет выкарабкаться. *       Вечереет. На краю постели стоит шахматная доска. Иетсуна учит Тсунаеши меньше полагаться на интуицию.       -Понимаешь, это не пророческий дар, а скорее умение быстро анализировать информацию в подсознании. Есть множество ситуаций, где тебя проведут просто потому, что тебе не хватило исходных данных. Например, те же школьные тесты. Тебе легче распознать ложь или несостыковки в поведении знакомых и не очень людей.       -Но разве интуицию Вонголы не приравнивают к пророческому дару? - Тсунаеши немного хмурится, чуть больше сутулится и проводит рукой по волосам. У Иетсуны в голове в очередной раз звучит мысль о том, что ему предстоит много работы.       -Просто слухи. Чужую ложь легче заметить, когда тебя боятся, да и не каждый осмелится. Это не значит, что тебе нужно расслабиться. Наоборот, тебе придется учиться считай с нуля. - он даже не усмехается, просто говорит предельно серьезно.       -Потому что нельзя развеивать эту маленькую ложь? - в глазах Тсунаеши рождается понимание.       -Да, - Иетсуна кивает - иначе Вонгола довольно быстро потеряет авторитет. Не пойми меня неправильно, я ожидаю услугу за свою помощь.       -Ты научишь меня быть Боссом? - Тсунаеши выпрямляет спину, смотрит нахмурившись. Не понимает.       -Я научу тебя всему, что должен знать и замечать подобный человек. У меня есть связи в Италии, так что и происходящее будем обсуждать вместе. Ты не можешь добыть всю информацию, не зная, где искать. А так картина будет не полной.       -Что за услуга? - он недолго смотрит на стену, а затем все же обращает внимание на серые глаза брата. Иетсуна смотрит прямо, как и всегда. И в этой суетливости Тсунаеши проявляется их основное различие.       -Я не попрошу у тебя ни Вонголу, ни Хранителя, ни убийство. Это проще, чем ты думаешь. Я даю тебе так много лишь из-за того, что ты в некотором роде являешься моей последней надеждой. - Иетсуна впервые отводит взгляд, будто просто осматривая шахматную доску. Затем морщится едва заметно и все же смотрит на брата.       -Но тебе же становится лучше, разве ты не можешь? - Тсунаеши выпрямляется. В нем ни капли спокойствия. Иетсуна невольно думает о том, что и сам мог бы быть подобным небом. Ярким, живым. Настоящим пламенем. Сам не замечает, как начинает мягко улыбаться и в этом есть что-то уязвимое - обломки материнской заботы.       -Не успею. У меня года четыре, если все будет на том же месте, что и сейчас, десять, если все будет улучшаться в том же темпе, но я просто не верю в то, что меня оставят в покое. Не спорь, тебе не нужна лишняя слабость. - Иетсуна снова хмурится, его глаза будто темнеют от упрямства. Раньше горели бы от пламени. Столь знакомое выражение лица, но такое неправильное.       -Почему это не может рассказать Реборн? - все же спрашивает Тсунаеши после недолгого молчания, решая переключить тему.       -Он свободный киллер. Да, он учил Дино. Но все секреты семьи тот перенимал от предыдущего окружения отца, а также от него самого все годы своей жизни. Единственным его недостатком был характер - слишком мягкий, такого быстро задавят. Ты же - чистый лист. Да, достижений много, да, прорезаются клыки, да, Реборн сделает все от него зависящее, чтобы их не обломали. Но он не будет рядом вечно, не забывай. Его связывает контракт. И дело не в том, что он захочет оставить вашу веселую компанию, а в том, что просто напросто не будет иметь повода остаться. Даже не думай пытаться привязать его к Семье - он свободу ценит пуще любого Облака.       -Кажется ты не оставляешь мне выбора. Зачем тебе сильная Вонгола? - усмехается Тсунаеши.       -Гарант безопасности. Я просто пытаюсь выторговать шанс для себя. - отвечает абсолютно серьезно Иетсуна - Шах и мат.       У них не то чтобы много времени. И как всегда очень большой объем работы. Иногда Иетсуна проклинает себя за бездействие. Он почти сдался в первый год, восстанавливался второй, сейчас, когда у них обоих появилась возможность выпутаться из всего этого с наименьшими потерями, времени чертовски мало.       Иетсуна тихо хмыкает, когда дверь за посетителем закрывается. Кажется ему нужно поболтать еще кое с кем.       -Ничего не хочешь рассказать мне, Никчемный Иетсуна? - звучит за спиной знакомый голос, а подросток даже не дергается.       -Ты слышал все, что тебе нужно было услышать, Реборн, - он даже не оборачивается, но это не мешает услышать отчетливый скрип зубов киллера и порадоваться собственной неприкосновенности. У них всего год, прежде чем Иетсуне придется умереть, а брату стать очередной куклой на троне. Им остается лишь играть тем, что есть.       Реборн выполнял лишь свои обязанности, оставаясь инертным к их разборкам. Да, он многое сделал для Тсунаеши. Но это не значило, что он умудрился нарушить хоть одно из условий контракта. Профессионал, чтоб его. Но теперь контракт их не связывает, а потому они не обязаны отвечать на вопросы друг друга. Минус это или плюс - одна из тех вещей, что выяснятся со временем. *       На этот раз порядок его прогулки несколько изменился. Отсутствие интуиции почти не напрягало, Иетсуна и так мог прикинуть те же выводы, пусть и менее точные. Тсунаеши следовал за ним - это все, что было необходимо знать. Спокойные улочки все чаще сменяли темные переулки, но это не было попыткой уйти от преследования. Ему приходилось останавливаться, но Тсунаеши быстро приловчился следовать за ним.       Спустя час таких догонялок он нашел то, что искал. Драку. Удивительно? Этим должен заниматься репетитор? Возможно. Вот только в этом сейчас не было ни грамма пламени. Ни для усиления, ни для ускорения. Он просто разнес небольшую компанию ровесников на голой технике. Впечатляюще, но не для их среды.       Тсунаеши стоял за ним, наблюдал. Кажется, он злился, по крайней мере на это указывали янтарные глаза. Его дыхание было чуть сбившимся, но Иетсуна не мог точно сказать из-за чего именно. Гнев или усталость?       -Что ты понял? - просто спросил он, усмехнувшись.       -Что ты мудак. Ты применял пламя? Хочешь раньше времени осыпаться песочком? - Тсунаеши практически шипел.       -Какие эмоции, - он пару раз хлопнул в ладоши - но не совсем то, что я хотел услышать. Нет, мне все еще дорога собственная тушка. Так что ты понял?       -Пытаешься показать мне, что пламя - это еще не все? Я думал, что это не твоя задача. - все же ответил он.       -Почти. На наглядном примере просто доходит лучше, а эмоции дают запомнить получше. Как ты думаешь, из чего состоит жизнь Босса? Битвы и перестрелки? Жар пламени и холод оружия? Нет, по большему счету это будут бумаги, совещания и разного рода переговоры. Что-то, где пламя не нужно. Это несколько иное поле битвы, с которым тебе предстоит познакомиться.       -И поэтому ты решил продемонстрировать мне это? - в его голосе все еще было достаточно много сарказма, но выше озвученное он все же принял к сведению.       -А если на тебя нападут гражданские? Или же просто будет множество свидетелей? Это достаточно простые вопросы. Из них по большему счету и будет состоять наше обучение. Мне нужно научить тебя думать, смотреть и вести себя так, как следует человеку, несущему ответственность за самую большую мафиозную Семью Европы. - Иетсуна смотрел на него холодно, что не вязалось с ухмылкой на его лице.       -А Реборн подкинет задач, которые мне предстоит решить, используя те выводы, что я сделал по твоим задачам. - Тсунаеши обреченно вздохнул.       -Не совсем, он не любит делиться, так что я могу действовать лишь основываясь на то, что узнал от его предыдущего ученика. - он прикрыл глаза, растягивая губы еще сильнее.       -Дино? - брат смотрел на него с абсолютным неверием.       -Я умею спрашивать, - Иетсуна кивнул, а после прошел мимо, выходя к людной улице.       На его лице застыло равнодушное выражение, прячущее его мысли. Кажется, его поведенческая маска слишком сильно приросла. Он хмыкнул, думая о том, что еще сможет сойти за нормального. В противовес к этому в груди что-то противно скребло. Он решил все же отделаться от брата и остаться ненадолго в городе.       Среди гомона он уловил упоминания о “русских суши”. Звучит как минимум интересно. Иетсуна уверенно свернул в ту сторону. За спиной был слышен рев мотоцикла, что проехал мимо на огромной скорости. Да, милое место.       Реклама слепила глаза, а прохлада залезала под одежду, пуская мурашки по коже. Кажется, он никогда не привыкнет к этому чертовому холоду.       Вечерело. Стоило подумать о том, где можно переночевать. Иетсуна зашел в этот странный ресторан, радуясь теплому воздуху внутри. Интернет - отличное место. Особенно когда можно запросто найти неплохой отель.       Серость бетона и дождливого вечера мешалась с суетливым людским потоком, а яркие баннеры словно ставили самоцелью разъесть глаза. Во всей этой дымке вечера, они не были столь же яркими, напоминая о тщетных попытках хоть как-то оживить, расшевелить людей. Он поморщился. Иетсуне даже не хотелось думать о том, как много пережил брат, когда на нем была печать. Как он жил тогда?       Они такие разные. Плохо ли это? Ни на грамм. Но вот людское внезапное желание запихнуть их не на свои места ломают все.       “Я не стану Боссом Вонголы, Реборн” - чужие горящие глаза и случайно подслушанный разговор.       “Я буду достоин места Десятого, отец” - собственная надломленность и чужой твердый взгляд. *       Тсунаеши смотрел за тем, что происходило в гостиной. Хаято снова ругался с Ламбо, но уже не с настоящим раздражением, а скорее из привычки. Ребенок просто радовался хоть какому-то вниманию - в этом было слишком много неправильного, чего-то, что заставляло поджимать губы и хмурить брови. Такеши - внимательный, но такой себе на уме, что почти пугает - подзывает Ламбо к себе, рассказывая очередную историю.       Мукуро, словно нехотя, создает иллюзии. Тсунаеши же видит в этом отблески чужого испорченного детства, их разговоров, непривычно опущенной головы Тумана и тихого, едва различимого: “потому что дети не должны были проходить через это”. Хибари сидит на подоконнике все так же тихо. Кажется их мнения по этому поводу схожи. В нем тоже есть что-то такое. ГДК силен, и Тсунаеши даже предположить боится откуда он это взял. Ему не нужно ничего озвучивать, Небу хватает лишь чуть расслабившихся плеч, чтобы понять, что все идет правильно.       Реохей берет внимание Хаято на себя. Они о чем-то спорят. У Тсунаеши в голове мелькает мысль о том, может ли Ураган вести себя не агрессивно хотя-бы по отношению к семье. Он сам не считается. Небо до сих пор не может сказать четко из-за чего Хаято остался с ним. Иногда его пугает то, что тот мог быть все еще здесь лишь из-за выгоды или еще чего-то подобного. Наги помогает Нане принести кружки с чаем, а Тсунаеши оказывается единственным, кто встал, чтобы помочь им.       Иетсуна учил его ощущать связь. Забавно, но от части присутствующих вовсе нет отклика. Вместе с пониманием сути связи в его голове появилось все больше вопросов. Будет ли Ламбо ненавидеть его за то, что был привязан к небу, которое не то чтобы выбрал? Остается ли здесь Мукуро лишь для того, чтобы не слететь с катушек окончательно? Сидят ли здесь Такеши и Хаято из-за долга жизни? Ищут ли Реохей и Хибари новых вызовов, находясь рядом? Насколько можно считать своей опорой инертную ко всему, кроме полубезумного Тумана, Хром?       Тсунаеши сидит в гостиной, смотрит на тех, кого должен называть семьей. Следит за их разговорами, взаимодействиями. Для многих из них нахождение здесь - огромный шаг вперед. Вот только преследуют ли они свои цели или находятся здесь ради него, обычного парня, пускай и их Неба, непонятно. Он не знает их, не понимает, как и брата. И это порождает паранойю.       “Кажется это заразно” - думает он, вспоминая привыкшего вечно сканировать пространство вокруг себя Реборна, вечно думающего и просчитывающего едва ли не каждый вдох брата. Что ж, по крайней мере она - паранойя - будет способствовать выживанию. Тсунаеши на это надеялся.       А Хранители смотрят на него, замечают чужие - Иетсуны, но никак не их милого неба - жесты и привычки, и не знают куда себя деть. Он просто не рассказывает. Они все недоговаривают. И все боятся, что однажды это выйдет им боком. Потому что костяк Семьи должен быть сильным. Подходят ли под это определение они - вчерашние подростки, наделавшие так много ошибок, - тот еще вопрос. *       -Кажется, я начинаю догадываться о том, чего ты от меня хочешь, - роняет в один из их разговоров Тсунаеши, - но сейчас не время и не место, да? - спрашивает он, на что собеседник лишь кивает.       Сейчас Новый год. К ним - в коей то веке - приехал отец, а братья попросту сбежали. На эту простую мысль, озвученную Тсунаеши, Иетсуна, отсиживающийся на базе их техников уже который день лишь фыркнул.       “Не думаю, что ты действительно хочешь его внимания. По крайней мере мне хватило на несколько жизней вперед” - сказал он тогда, заставив остальных лишь недоумевающе переглядываться. Братья не то чтобы считали себя обязанными посвящать окружающих о темах своих разговоров.       Тем не менее, здесь собрались многие. И Хранители, и банда Кокуе, и технари, и даже репетитор. Удивленно оглядывались лишь на Иетсуну, что играл с Тсунаеши в шахматы - это вошло в привычку, да и надо же хоть как-то учить его стратегии.       Пока что на контакт шла только Хром. “Самая не привередливая” - это та фраза, которую можно было прочитать в брате, и Тсунаеши искренне радовался тому, что может сделать хоть это. Пока что в его окружении самым понятным можно назвать лишь Иетсуну, и то лишь для самого Неба.       Он мог бы сказать, что у них появилось хоть какое-то подобие семьи, но это было бы ложью. Сидя здесь ему приходилось постоянно одергивать себя, чтобы не думать об этом как о семейном празднике. Здесь их объединил договор и желание избегать отца. Ни больше, ни меньше.       Тсунаеши смешон в этом, ведь не может не надеяться. Не может не полагаться на первого человека, что действительно делает что-то для того, чтобы стать поддержкой. Он усмехается - горько и как-то неправильно, - когда понимает, что зажигает пламя все больше для брата, что тот стал стимулом не меньшим, чем Хранители.       -Когда мы разойдемся, ты оставишь шанс с собой связаться? - спросил Тсунаеши, даже не думая о положительном ответе. Все же брат учил его быть реалистом. Учит, пытается, делает что-то, чтобы чужое сердце не растоптали так же варварски, как и его собственное когда-то.       -Возможно. Я не знаю, получится ли, но мне бы действительно хотелось бы сделать что-то не совсем продуманное. Просто для себя, наверное, стоит начать делать что-то безрассудное. Говорят, иначе совсем вкус к жизни потеряешь, - он усмехается.       Тсунаеши мог бы возразить, сказать, что тот и так делал достаточно вещей практически самоубийственных, напомнить, к чему это его привело. Но он молчит, делает ход. Игнорировать некоторые несостыковки и лгать, чтобы скрыть истинные - даже хорошие - намерения, это тоже одна из тех вещей, которым его учит Иетсуна. Тот не стал бы совершать нечто по-настоящему не безопасное, а потому смысла возражать нет.       Вопреки всему здравому смыслу на его лице появляется улыбка. Он чувствует себя так, словно получил лучший подарок на новый год. Тсунаеши опускает голову, пряча улыбку и искры счастья в глазах.       А Иетсуна сидит напротив и может думать лишь о том, что становится слишком сентиментальным.       “Размяк совсем, но какой же он ребенок, Дева Мария, и это ему уготовано столько ответственности” - ухмыляется он - странная смесь нежности и горечи, просачивающаяся через привычную маску.       А праздник продолжается.       Ламбо и И-пин едва не роняют елку. Фуута помогает Хром с сервировкой стола. Бьянки что-то делает на кухне, а все остальные пытаются подавить ужас от осознания этого факта. Успокаивает лишь то, что с ней Такеши. Подарки не безликие, как у людей едва знакомых, и это дает надежду на то, что они действительно связаны. Ведь они здесь, хотя и могли отговориться делами.       Неподалеку от братьев сидит Реборн, наблюдая за внезапно расслабленным балаганом. От них ожидаешь больше шума, но, очевидно, они стараются порадовать Тсунаеши. Да, между ними будет нечто большее, чем деловые отношения. Киллер лишь смотрит на Иетсуну - на удивление, не лишнего - и думает о том, в каком ключе тот впишется в картину будущего. *       Солнце немного припекает. И вроде можно радоваться отступающему морозу, но это противное месиво из грязи и снега под ногами не добавляет позитива. А уж проглядывающий под всем этим лед тем более. Спустя пару часов погода неминуемо изменится. Лишь ветер продолжит свои попытки забраться под одежду.       Небо снова немного пасмурное, и Иетсуне начинает казаться, что здесь есть некая закономерность. Или так выражается его подсознательная любовь к дерьмовой погоде? Это действительно странно, ведь он все еще остается страшным мерзляком, проклинающим подобное. Или же это можно приравнять к его механизмам преодоления - не менее хреновым, если это действительно так.       -Никчемный Иетсуна, - позвал его человек из переулка. Как всегда в своем стиле. Зато гадать не нужно. Но подросток не подходит, даже не оборачивается. Он застывает там же, где и стоял, очевидно, ожидая, что киллер воспользуется собственными ногами.       Уже-не-проклятый явно раздражен подобным пренебрежением. Иетсуна не то чтобы настроен идти к нему навстречу, явно считая, будто сделал достаточно. Тем не менее Реборн все же подходит. Подросток слегка кивает и идет к кофейне, которая открывает прекрасный вид на очередной город. Не такой большой, менее суетливый. Тут нет сонности родного Намимори, но есть большое количество растений, что придавало некой дикости, близости к природе.       Они сделали заказ и принялись ждать. Реборн молчал, разглядывая его, словно хотел заставить нервничать, начать разговор первым. Иетсуна мог бы посчитать это забавным, если бы оторвался от прежнего занятия. Он открыл тетрадь. Они словно соревновались в том, что же победит: раздражение или любопытство.       -Никчемный Иетсуна, почему ты считаешь будто можешь обучить его правильно? Ты и сам почти ребенок, - все же не выдержал киллер после того, как им принесли заказ.       -Вам ли не знать, в мафии на возраст не смотрят. У меня есть опыт, я могу передать его, я не проживу долго, так в чем проблема? - подросток натянул на лицо привычное безразличие.       -Смертельно больные так себя не ведут, - Реборн смотрел на него, словно пытался найти что-то.       -Перед смертью не надышишься? - ухмыльнулся Иетсуна.       -Чего ты добиваешься? Ты ведь попросишь что-то в обмен на это. Иначе и быть не может, - продолжил киллер.       -Убить? - сказал очевидную ложь Иетсуна - Может мне не хочется чувствовать все прелести самосожжения. Даже если это будет идти медленно, рано или поздно обезболивающее прекратит действовать, просто произойдет привыкание. Может я не хочу становиться чем-то жалким. Зависимым. Живущим лишь мыслью об очередной дозе? - в его ухмылке не было ничего позитивного.       Реборн не совсем понимал. В этом не чувствовалось ни грамма лжи, но и не было самоцелью. Внезапно его мозг пронзила догадка. Но это не могло быть правдой. Не для пламенных, чья жизнь крутится вокруг силы. Где даже Боссу приходится доказывать все в битве. Его глаза расширились в неверии, а лицо чуть вытянулось.       -Ты же не думаешь, что можешь просто... Даже у Тимотео... - он явно не знал, как сформулировать свою претензию.       -Тсунаеши смог усовершенствовать технику Примо. Поставить печать не на душе, а на силе тоже должно быть в его силах, - Иетсуна все еще мрачно усмехался, но в этом было больше боли, чем злости.       -А если он не сможет, то ты просто умрешь. Рано или поздно. Быть может, даже от собственных рук. Просто потому, что не сможешь попросить его о подобном. - Реборн чувствовал, что его спина взмокла от холодного пота. Потому что не могло все быть так.       -Рано или поздно, - просто повторил подросток.       Они спокойно допили кофе. Реборн ушел первым, оплатив свой заказ. Он ничего не сказал, но это еще не было одобрением. Но и не отказом. Киллеру предстоит подумать над многим. Позже он придет к выводу о том, что это все же единственный шанс для Иетсуны. Сейчас ему стоит остыть, проветрить голову.       Подросток понимал, что сказал достаточно много, чтобы тому пришлось задуматься о том, что Иетсуну придется изучать заново. Он не мог назвать все, что было до игрой. Нет, он просто приобрел новый опыт, повзрослел в некоторой мере.       Он провел два года практически наедине с собой. Такое меняет. Медленно, но неизбежно. Чего стоит один тот факт, что он просто изучает свою родину, устав от однообразия. Реборн прав - горе парализует, а безразличие заставляет повторять все то же самое чисто по инерции.       У Иетсуны был план. Да, построенный на доверии и надежде, да, это то, чему он бы не поверил года два назад, да, он все же делает все, чтобы его осуществить.       У него не то чтобы есть выбор. *       Тсунаеши шел по все тому же городу. Краем глаза выхватил Реборна. Поправка. Курящего Реборна. Это вгоняло в ступор. Не столько из-за того, что происходило, сколько из-за причин. Что же могло так выбить его из колеи? Тсунаеши не то чтобы хочет знать, но, судя по всему, это напрямую касается брата, а значит и его самого.       Он вздыхает и подходит к застывшему в задумчивости киллеру. *       Иетсуна прогуливался по здешнему лесу, благодаря всех богов за то, что здесь вместо обычной тропинки выложенная камнем дорожка. Все же не хотелось хлюпать обувью по всему этому. А так очень даже сносно - главное не навернуться.       Птицы тихо поют, ветер воет, но все не так уж и плохо, если имеешь термос с чем-то горячим и что-то от головной боли. Одинокие лавочки мелькают то тут, то там. Иетсуна искал что-то красивое, атмосферное.       Лавочка у утеса призывно блестела лаком на выглянувшем солнышке. Он мысленно уже прощался с конечностями, чувствуя сильный морской ветер. Ну и здоровьем. Не то чтобы было что терять, но раз уж есть шанс, то хотелось бы сохранить... А не все ли равно?       Иетсуна сел на нагретую солнцем скамейку, стряхнув остатки снега. С сожалением посмотрел на снятые перчатки, накинул на ноги плед, налил чай, открыл блокнот. Все только начало таять. Подобная погода простоит лишь несколько дней.       Он старался не думать о том, что это может быть одним из последних видов в его жизни, что не мешало впиваться взглядом в очередной вид.       Тсунаеши нашел его несколько зарисовок и пару страниц текста спустя. Он нес что-то вкусно пахнущее, что напомнило о том, что Иетсуна сбежал до завтрака, да так и не взял что-то перекусить.       Подросток поднял взгляд на брата, потирая замерзшие руки. И застыл.       -У тебя снег на шапке? - спросил Иетсуна.       -Возможно, лед все же имеет склонность быть победителем в битве с моей неуклюжестью, - поморщившись признал Тсунаеши, но все же перестал дуться, завидев то, как плечи брата подрагивают от беззвучного смеха. Тот покачал головой, но больше ничего не сказал.       -Ты ввел в ступор Реборна, - сказал он.       -Да.       -Почему ты так веришь в это? Почему так веришь в то, что я могу? - Тсунаеши спрашивал это, опустив голову. Даже он сам не думал, что сможет.       -Я учусь относиться к этому философски. - фыркнул Иетсуна - Шансов не то чтобы много. Я не требую что-то, просто не знаю никого другого, кто еще мог бы оборачивать историю в свою сторону. Твое везение - практически аномалия.       -Но ты же не можешь рассчитывать лишь на это!       -Почему нет? Не думаю, что сделаю хуже попытками сделать хоть что-то. - он пожал плечами.       Тсунаеши выглядел так, словно хотел сказать еще что-то. Но он молчал. Тема скорой смерти его брата была как никогда осязаема, казалось, делала блеклыми даже прежние виды. Или это просто положение солнца так поменялось? Они не знали.       Больше они не говорили в тот день. *       Цветочные фестивали - это всегда что-то яркое, что-то на границе. Недолговечное. Рассвет и новое начало. Иетсуна находил ироничным решить все в этот день.       Он ходил между разными небольшими закусочными, смотрел что-то, изредка покупал. Хранители шли где-то сзади. Тсунаеши был в белом кимоно с вставками похожими на пламя. Иетсуна же был в темно сером с оранжевым геометрическим узором. Остальные не торопились вступать в разговор, а потому они просто гуляли.       Иетсуна видел, как изредка дергался брат, слыша людские перешептывания. Здесь были и их бывшие одноклассники, и просто знакомые. И все думали, что он при смерти. Видеть их удивление было чем-то практически забавным.       Он скалился вежливо, сверкал холодными глазами, а люди опускали взгляд в пол, расступались. Иетсуна вспоминал старого себя, не забывая нового. Что-то было во всем этом, что заставляло снова вспоминать себе цену, выпрямлять спину - быть может напоминали о себе вбитые привычки.       Реборн шел рядом в черно-желтом кимоно. Тсунаеши, думавший, что тот будет в черно-белом, очевидно, проспорил. В этом было что-то забавное. Иетсуна впервые осознал, насколько же соскучился по Намимори. Он шел, лукаво улыбаясь, и даже чужие перешептывания, где его называли демоном, ничуть не ухудшали настроение.       Тсунаеши шел рядом и это не было чем-то плохим. Он находился между Иетсуной и Реборном, пока остальные плелись где-то сзади. Банда Кокуе не присутствовала - они слишком нашумели в свое время. Они могли бы накинуть иллюзию, но разве им напоминать об этом Туману.       Никто не осмеливался подходить с претензиями или говорить что-то в лицо пока он был в большой компании. У некоторых уходило какое-то время на то, чтобы узнать его. Огромная разница в три года. Они все изменились, что неминуемо.       Иетсуна снова посмотрел на брата, что перестал бояться доверить всем этим людям свою спину, Реборна, что позволил себе немного расслабиться, видел свое радостное лицо в редких отражениях. Три года прошло. Внезапно.       Он почувствовал небольшую слабость, что заставило его едва нахмуриться. Тсунаеши поспешил найти подходящее место для просмотра фейерверков. Обезболивающее слабо помогало. Все чаще руки начинали трястись, что приходилось прятать под длинными рукавами кимоно. Это напрягало. Если ничего не поменяется, ему придется перейти на что-то тяжелое.       Иетсуна отогнал от себя эти мысли, рассматривая ночное небо, которое вот-вот расцветет искрами. Его улыбка стала печальной. *       Они уже возвращались в небольшой - для их компании - дом, в котором праздновали новый год. Ночная дорога освещалась фонарями, были слышны крики других гуляющих. Это что-то старое. Что-то из того, что будет повторяться из года в год. Будут меняться люди, но не суть традиций. Это пугало и восхищало.       Внезапно Тсунаеши застыл. Иетсуна обеспокоенно проследил за его взглядом. Их мать с отцом находились на противоположной стороне дороги, идущей к дому Савад. Они оба смотрели на них не менее ошеломленные. Обе компании напряглись.       А потом родители просто отвернулись и пошли дальше. Проигнорировали. Что-то в этом цепляло, царапало внутренности. Словно вычеркнули - из жизни, из сердца. Иетсуна никогда не думал, что его может настолько выбить из колеи этот факт.       Его мелко потряхивало, он чувствовал руку Тсунаеши на своем предплечье - глупый, говорили же, что это не безопасно, что мафиози в состоянии аффекта способен на многое. Реборн стоял где-то позади. Его равнодушие к этому ощущалось иначе. Словно отказ использовать этот момент. Хранители тоже стояли отвернувшись, опустив головы.       Иетсуна хрипло засмеялся, помотал головой.       -Есть дни для радостей, есть дни для разочарований, - тихо прошептал он.       И они просто пошли к дому. Иетсуна убедился, что брат устроился с комфортом, оставил на столе записку и решил пойти в больницу. Хотелось побыть одному, привести мысли в порядок.       -Глупо ходить одному в такие дни, Никчемный Иетсуна, - услышал он голос уже стоя во дворе. Подросток был согласен, но просто не мог находиться там. Рисковал сорваться. Не лучшее, что можно получить наутро после праздника.       Путь до больницы они проделали молча. Иетсуна проигнорировал и внезапное участие киллера, и его одиночный уход - странно для человека, что не упустил бы шанса съязвить.       Очередной болезненный тычок, напоминание о том, что он лишь ребенок, что все еще зависит от взрослых. *       Печать было решено ставить следующим вечером. Перед этим Тсунаеши вывалил все то, что нашел о ней за последние несколько лет. Не много, но и не мало. Очень редко применяемая техника. Шансов нормального применения тоже мало. Это пламя, что-то мистическое, зависящее от намерения, контроля и опыта. Им приходилось работать, полагаясь лишь на первые два.       Иетсуна чувствовал, как окончательно холодели конечности, а пламя из жалких искр превратилось в что-то недоступное и далекое. Они действовали медленно, что не отнимало болезненности процесса. После Тсунаеши пришлось потратить время на то, чтобы вывести остатки пламени, что вредило владельцу. Да, оно бы вышло и само, но прошло бы много времени.       Теперь же Иетсуна невидимка для пламенных. А еще чертовски слаб. Да, тело приспособленное к огромным нагрузкам и быстрой регенерации все еще с ним, как и острый ум, но теперь он не сможет поддерживать это пламенем, а значит он со временем сдаст позиции.       -Как ты? - на него обеспокоенно смотрел брат.       -Пытаюсь привыкнуть к вечной мерзлоте, - попытался пошутить он. Тсунаеши фыркнул и растянулся на койке рядом. Все произошедшее все еще было огромной нагрузкой, так что его можно понять.       Через пару дней Иетсуна будет провожать его в аэропорту, скрываясь в людской массе. Такой внезапно незаметный и чуждый, хотелось бы сказать. Но брат смотрел на него, на уверенные движения, жесты, слушал голос, и думал, что они все ошибаются, думая, будто это все идет от пламени. Тсунаеши остается лишь надеяться, что он перехватил хоть малейшую долю этой харизмы. *       Иетсуна проводил брата взглядом, а после и улетающий самолет. Почти смешно, но, казалось, он уже начинает скучать. Люди с удивлением смотрят на парня, кутающегося в пальто в плюс двадцать. Тот лишь закатывал глаза, грея руки о стаканчик с кофе. У него новая жизнь, документы на чужое имя и внешность, подправленная реальными иллюзиями, что уже не развеются.       Куда ноги приведут его на этот раз? В Японии слишком много интересных людей и районов. Будет ли это странный шумный Токио, где устраивают странные догонялки двое самых страшных людей района, а сильнейшими бандами руководят подростки. Будет ли это Йокогама, где так много странных людей с новыми силами, где среди людей бродит бог и не-человек, что растят свою смену - тигра и дракона, а старшие поколения наблюдают за этим, изредка подкидывая испытания.       Или же что-то еще?       О, он пока не знает. Но у него есть откуда начать. А еще два номера в телефоне, что возьмут трубку в любое время, примчатся, где бы он ни был. И это вселяло надежду