Терновое плетение

      Каждый день Кэйа возвращался домой с чувством пустоты в груди. Казалось, что поминутно утекает сквозь пальцы что-то ужасно важное, но что? Кэйа возвращался домой, не включая свет. В темноте ему было гораздо уютнее, словно в ней не будет врезаться в память россыпь шрамов на смуглой коже. Они так заметны, но так не хочется думать о них. Это — давнее прошлое. Это — что-то, что следовало бы забыть навсегда. Скомкать, будто это листок бумаги, и выбросить в окно под бушующий ливень. Каждый день Кэйа возвращался домой и первым делом раздевался в этой темноте догола. Подходил к окну и всё возносил свои молитвы к архонтам: «Почему я?». Вглядывался в звёздочки-малышки, дожидаясь ответа, но в ответ лишь видел, как одно-единственное созвездие павлина на этом треклятом небе сверкало особенно ярко и бесшумно насмехалось, с каждым днём оказываясь всё дальше от его созвездия. Кэйа возвращался домой и вовсе не занимался работой. Он и не спал. Он наливал себе бокал вина — даже половину — и цедил терпкий вкус напитка, в котором слабо ощущались одуванчики. «Приятно», — думал Кэйа, когда горло обжигал алкоголь.       Каждый день Кэйа возвращался домой и всё было обычно. Ночь, распахнутое окно, вино, Кэйа, рассматривающий свои шрамы и слабо улыбающийся во мраке невесть отчего. Просто так? Или шрамы напоминали ему о ком-то? Во всяком случае, ничто не проходит без следа. И эти бессонные ночи, полные мыслей об одном только человеке, принесли свои правомерные плоды. Плоды греха. Злости ли, гордыни, лености? О, нет, нет-нет-нет. Зависть. Сердце Кэйи щемило всякий раз, когда он наблюдал, как этот юноша элегантно выкладывает ингредиенты в своей лаборатории перед тем, как начать очередной эксперимент. Как руки красиво метались из стороны в сторону мягкими и плавными движениями, точно танцор показывал своё изящество перед публикой. Как волосы, окрашенные в светлый цвет, забавно тряслись в хвосту. Как в лазурных глазах горела игривая искорка — истинный интерес, не менее. Сама алхимия кружила в танце с Альбедо, он брал её за руку и уверенно водил с собою по пятам, обнимал, любил и лелеял. Так, как хотел этого Кэйа.       Каждый день Кэйа возвращался домой и погружался в мысли только из-за Альбедо. Казалось, что очередная резь в сердце — пустяк. «Это пройдёт». Но становилось больнее. Каждый вечер давался Кэйе всё тяжелее прежнего. Кажется, даже дышать было теперь трудно. Капитан всё думал: «Что это? Почему мне так плохо? Что творится внутри меня?». Ответ нашёл Кэйю сам с первыми кровавыми лепестками, что вместе с кашлем повалились вниз, прямо в окно. «Роза», — заключил Кэйя. «Синяя».

***

      Сапфировые волосы красиво переливались на солнце. Они, собранные в низкий хвост, покорно спускались по плечу на грудь, оставались там, как то и задумывал их обладатель. Кэйа мерно шагал в лабораторию Альбедо, отдавая ему очередной свой дневной перерыв. Лишь бы взглянуть на этого удивительного юношу, невесомо отдать ему кусочек своего сердца, получить возможность сделать ещё один небольшой глоток воздуха в этой отвратительной жизни, что так и норовит уничтожить Кэйю, смешать его с землёй и заставить всех забыть о нём. Ну уж нет.       — Сэр Кэйа! — звонко удивляется Альбедо, когда капитан заходит, впрочем, Даже не постучав в дверь. — Знаете, а вы вовремя! — конечно, вовремя. Каждый день ровно в четыре часа дня, ни минутой позже, разве что иногда пораньше. Кэйа всегда приходил именно в это время, потому как Альбедо когда-то сказал, что примерно во столько ему удобно принимать «гостей».       Пока алхимик что-то увлечённо рассказывал о своих новых экспериментах, явно затрагивая, ну, нечто невероятное, такое, что алхимия ранее не видывала, Кэйа прошёл внутрь лаборатории, сел на ветхий стул, который, кажется, уже должен принадлежать Альбериху (во всяком случае, именно он и сидел на нём практически всегда, больше никто), облокотился на стол, положил щёку на ладонь и стал внимательно слушать своего собеседника. Рассматривать глаза, улыбку, тонкую кожу на запястьях. Всё удивлялся: как этот мальчишка может быть столь великим учёным с непревзойдёнными боевыми талантами? Поразительные очертания тела, конечно, и без того впечатляли, но от мысли, что всё это — мышцы, словом, опыт, накопленный в многочисленных битвах, Кэйа немного даже вздрагивал.       — Господин Альбедо, Вы знаете, что весьма забавно жестикулируете, когда рассказываете что-то? — промурлыкал Кэйа, состроив на лице хитрый прищур лисицы.       — Сэр Кэйа, а Вы знаете, что весьма неприлично перебивать?! — вдруг было возмутился Альбедо, поставив руки в боки, но тут сам понял, что и правда ярко жестикулирует, потому вмиг покраснел и демонстративно отвернулся, сложив руки на груди. — И всё же, пусть я и оскорблён, хочу договорить!.. — оживлялся алхимик сразу же, забывая свою маленькую обиду.       Кэйа ухмылялся. Сердце согревалось от одного только вида этого лучезарного юноши. Хотелось прямо сейчас вскочить со стула и заключить это чудо в свои объятия. Сказать: «Я с тобой». И всё было бы хорошо. Однако Альбедо не нужны были эти слова, они нужны были Кэйе, отчаянно цеплявшемуся за возможность спасти себя мнимой любовью, которой веяло от алхимика. Казалось, что всё взаимно, стоит только первым заговорить об этом. Но эта болезнь… Нет, точно проклятие: оно описывалось в каждой книге одинаково. Лишь взаимная любовь способна вмиг заставить сгнить паразитные цветки внутри тела, в ином случае они так и будут продолжать расти, медленно убивая своего носителя, превращая в ходячую клумбу. Самая отвратительно-романтичная болезнь, которая была до жути болезненной. Она, будто ножами, кромсала изнутри, заставляла вопить от боли и молить о пощаде. Но разве ли Кэйа из таких людей? Он ни за что не покажет свою боль никому из Ордо Фавониус, не говоря уже об Альбедо. Он не заслужил быть частью этой ужасной процессии, звёзды нарекли его гениальнейшим учёным, которому никто и ничто не должны мешать. Даже умирающий рыцарь, искренне мечтающий о взаимной любви. Лишь Альбедо и алхимия — более никого в их маленьком мире не должно быть. Поэтому Кэйа вполне успешно жил на границе их и своего миров, никому не мешая. Он — молчаливый наблюдатель, сгнивающий в своём же молчании. Он улыбался так широко, как только мог, и ни капли не врал. Искренне улыбался, и тем умело скрывал боль прорастающих внутри цветков.       Лишь тогда, когда Альбедо начинал упорно работать дальше над своими исследованиями, Кэйа тихо вставал и незаметно удалялся из лаборатории, оставляя юного алхимика в недоумении: как можно так вот уйти, чтобы никто не заметил? Впрочем, Альберих был мастером в том, чтобы раствориться и больше никогда не показаться на глазах. Как он сделал это со своей семьёй, как сделал и с Дилюком. Он умел заставить людей вокруг ненавидеть себя, умел манипулировать ими, чтобы затмить боль потери. Так Кэйа сделал бы и с Альбедо, чтобы тот лишь немного позлился, Но продолжил исследования.       И сегодня, как в любой другой обычный день, Кэйа возвратился домой. Стянув с волос резинку и оставив на голове копну волос, что неряшливо ложилась на плечах, мужчина направился вглубь своего жилища. Совсем пусто. Нет ничего, что могло бы вызвать улыбку: всё убрано куда-то далеко. Лишь небольшая кровать в малюсенькой комнатке, явно не соответствующей Капитану кавалерии Ордо Фавониус, и распахнутое настежь окно. Кэйа снимает с себя верх, затем — низ. Оголённый, он идёт на кухоньку, берёт там единственный бокал, наполняет ровно до половины вином и после идёт к окну. Из него видно лишь мрачное небо, усыпанное звёздами. Едва ли где-то издалека раздаётся шум ночных улиц Монда, на который Кэйа, в общем-то, внимания никакого не обращает. Ему не до этого. Голову болезненно давят миллион мыслей, что одна за другой лезут, не давая сосредоточиться. И все они адресованы Альбедо и его занятому сердцу. Глупые просьбы спасти, вытащить из этой пучины боли, в которую сам себя погрузил Кэйа, позволив себе влюбиться. «Слишком опрометчиво для капитана-то Ордо Фавониус», — вечно ругал себя Альберих. Но что с этих упрёков к себе? Ничего не изменится. Ничего и не менялось.       С очередным глубоким вздохом, полным мыслей, Кэйа закашлялся. В горле ощущалось инородное тело, что так сильно сопротивлялось перед тем, как выйти. Лепесток цвета индиго остался на ладони мужчины, словно шепча: «Нас много. Нас очень много. И мы убьём тебя, Сэр Кэйа». Точно также шептали чудища Бездны перед тем, как принять свою участь — смерть — от рук того же Кэйи. Словно бы эти лепестки и есть те самые чудища, переродившиеся внутрь тела бедного капитана, страдающего от своей неразделённой любви. В такой обстановке даже глаз ныл, напоминая о том, как Альберих терял дорогих себе людей по своей же идиотской прихоти. «Идиот, идиот», — повторялось в голове. «Ты умрёшь в одиночестве», — неприятное осознание скребло на душе. «Тебя никто толком не вспомнит», — говорил себе Кэйа. «Даже Альбедо».       Даже… Он? Кэйа опрокинул разом весь бокал в себя, откинул на кровать и затем, поддавшись подступившей к рукам ярости, стукнул по подоконнику, пуская по нему крохотные ледяные узоры. Кашель. Альберих в очередной раз кашляет и видит перед собой чёртов лепесток. «Вы будете меня до гроба сопровождать, значит», — Кэйа ослабил хватку и рухнул на пол возле кровати. Хотелось, чтобы всё уже закончилось. Но это — только начало того ужаса, что испытает на себе капитан кавалерии. Начало его чёртовых страданий.

***

      Ровно четыре часа дня — и Кэйа на месте. В этот раз он любезно принёс с собой дневной перекус, чтобы «невзначай» поделиться им с Альбедо, который явно был погружён в свою работу настолько сильно, что вовсе не замечал за собой какого-либо чувства голода. Кэйа постоянно ругал алхимика за это, ругал и за недосып, мол, великие открытия подождут! А здоровье, увы, катится вниз и не останавливается, оно-то как раз ждать не будет. Лишь иногда Альбедо прислушивался и позволял себе дать драгоценный выходной. Сегодня — тот самый случай, когда случилось такое чудо.       — Не хотели бы Вы прогуляться по площади Мондштада, господин Альбедо? — в поклоне спросил Кэйа, не отрывая от своего собеседника глаз.       — Ам… Да, думаю, да, я только «за». Только подождите, возьму с собой блокнот! — и алхимик завозился по лаборатории, выискивая свой небольшой блокнот, чтобы, если они решат остановиться, была возможность что-нибудь зарисовать.       Руки Альбедо были чудесны и этим. Они уверенно держали карандаш, скользили по бумаге, с лёгкостью вырисовывая силуэты зданий, людей, природы. Сначала казалось, что это — неясные каракули, которым не суждено стать чем-то большим, но вот тут появилась небольшая деталь, там, здесь… И вдруг рисунок кажется совершенно невероятным. Таким нежным и мелодичным, подобно тому, как разговаривал Альбедо. Даже в простом карандаше эти рисунки были очень выразительны. Кэйа поражался этому, хлопал всякий раз, когда видел завершённую работу алхимика. Рисование, в отличие от алхимии, было лишь любовницей Альбедо. Красивой и изящной, что очерчивала его лицо и спускалась к тонким ладоням, целовала их и всячески нежила. Точно так Кэйа иногда представлял и себя, но этому не быть.       Уже даже тогда, когда капитан просто сидел на лавке и глядел за процессом рисования, грудь предательски сжималась в назойливом кашле, стараясь вытолкнуть из лёгких очередной лепесток. Кэйа уверенно этого не показывал, говорил, что просто подавился, а сам крепко сжимал ладонь, чтобы не показать истинную причину. Никто не должен знать, никто не должен страдать из-за проблем Кэйи. Его задача — одаривать всех своих знакомых улыбкой на весь день. Веселить, придавать уверенности. Быть сильной опорой, в конце концов. Только так и никак иначе. О том, что Кэйа каждый день любуется талантом Альбедо, его природной красотой и какой-то забавной юношеской глупостью на лице, не нужно рассказывать. О том, что Кэйа постепенно умирает, не нужно рассказывать. Он молча растворится перед смертью и все подумают, что капитан кавалерии так ушёл в отставку, может быть, даже предательски сбежал. Тем лучше.       — Сэр Кэйа? — голос Альбедо отвлёк. Парень смотрел, наклонив голову, будто задавая своим взглядом ещё один вопрос: «Всё в порядке?».       — А? Всё хорошо, просто… задумался, — улыбнулся Альберих широко-широко, заражая улыбкой и Альбедо. Он весело встал с лавки, взял Кэйю за запястье и куда-то повёл прямо по улицам. Что? Но куда? Что ему нужно? Он наверняка не умел читать мысли, он точно не мог прознать о болезни. Ему незачем куда-то вести Кэйю для какого-то разговора. В этом нет ни единой причины.       — Извините, что так неожиданно…       — Что случилось? — капитан перебивает алхимика прежде, чем тот успевает сказать хоть что-то. Смотрит пронзающий взглядом, словно волнуется за что-то. Он напуган. Глаз лишь изредка моргает, боясь пропустить какое-нибудь очень важное выражение лица Альбедо.       — Я… Нет, что Вы. Всё отлично! Просто мы так сдружились, и я хотел сказать, что очень рад этому! Ну, и хотел повести в одно наше кафе. Не очень популярное, конечно… А туда быстрее таким путём. Но оно того стоит! Это лучший ресторан для дружеских разговоров! Я бы хотел обсудить с Вами своё грядущее исследование, узнать Ваше мнение, поделиться сокровенным, так скажем… — пока Альбедо говорил, Кэйа практически не слушал. Он лишь уловил ту часть, где говорилось про «сдружились». Да, правда. Слишком. Слишком сильно для того, чтобы можно было сделать признание. То, с какой искренностью алхимик об этом говорил, параллельно сопровождая упрямого капитана к своей «кафешке», было весьма трогательно. До глубины сердца. На мгновение Кэйе даже показалось, что сердце и правда что-то сдавило, однако… показалось. Это ощущение сразу же прошло. И всё же на душе было как-то мерзко. Казалось, что это как-то неправильно, что всё должно быть иначе.       — Сэр Кэйа? — Альбедо снова остановился, заметив, как Альберих помрачнел.       — …Ах, да я просто оскорблён тем, что мы до сих пор на «Вы». Просто Кэйа, — и капитан в очередной раз состроил яркую улыбку, словно бы всё это только что было одним умелым спектаклем. «Не нужно показывать, что мне плохо от всего этого». И теперь Кэйа уверенно держал на своём лице выражение радости, чтобы вдруг не расстроить Альбедо.       Наконец, через несколько минут после того, как рыцари шли по шумным улицам, полным людей, взору открылась и правда весьма милая кафешка с небольшим количеством посадочных мест. Впрочем, и те были не очень заняты, один столик в глаза бросился сразу: накрыт, а там никого. И Альбедо повёл Кэйю именно туда.       — Я польщён, — ухмыльнулся Альберих, усаживаясь на стул.       — Старался! Как-никак, за работой не только я устаю ведь. К слову, а как Ва… извини, твоя работа?       — Моя?..       — Ты ведь один из капитанов «Ордо Фавониус»! Причём самый популярный. Наверняка ведь неспроста, ну ведь?       — Ох, думаю, время моей славы давно прошло, сейчас одна только рутина, ничего нового. Зато у гениального алхимика, думаю, полно новых задумок, не так ли?       Альбедо подозрительно сощурился, но потом сам вдруг понял, что даже Джинн не рассказывает о своей работе практически ничего. «Скучно у вас», — прокомментировал юноша и начал рассказывать о своих наработках, которые так хотел осуществить в ближайшем времени. Ярко, с эмоциями, как если бы рассказывал о любимом человеке. Как это делал бы Кэйа, описывая сейчас Альбедо. Больно.

***

      Вернуться домой сегодня было тяжелее обычного. После долгих разговоров с Альбедо не хотелось уходить. Хотелось сказать: «Подожди! Хочу с тобой до дома!». Но это слишком странно. Как-то «не так». Поэтому снова пришлось расстаться, оставаясь наедине со своими мыслями. Сегодня было и не только тяжелее. Было больнее. Словно цветы пошли в нападение, прорастая в новых местах. Всё же боль в сердце не была простым фантомом, это была реальность. И сейчас боль была слишком сильна для того, чтобы игнорировать её. Казалось, что в него впились маленькие иголочки, как раз те, что растут у роз, и постепенно выпивали всю кровь. Опустошали. Временами было больно даже просто двигаться, но тут уж Кэйе помогали обезболивающие средства, придуманные как раз Альбедо. Естественно, не для этих целей, но его сборы трав удивительно помогали даже в этой ситуации, приятно грели изнутри, заживляя рваные раны.       Кэйа снова не включал свет. Ему не хотелось видеть то, в каком он находится состоянии. Наверняка под глазами были уже огромные мешки, руки неестественно истончились, тело висело на скелете мёртвым грузом. По крайней мере, так себя ощущал сам Кэйа в моменты, когда оставался один и мог позволить себе не держать маску абсолютно здорового человека, полного радости и любви к этой проклятой жизни.       Кэйа снова наполнил бокал наполовину. Только вот одежду не снимал, ведь чувствовал, как под рубашкой треплются маленькие лепесточки. Они точно не заставят себя долго ждать, совсем скоро оно со всей своей мощью вырвутся наружу. И что тогда? Какое тогда нужно будет придумать оправдание? Мысли в голову не лезут. Кэйа делает очередной глоток, высматривая в звёздном небе какой-нибудь знак. Но не находит. Обречённо вздыхает — жалеет. Слишком трудно дышать обычным образом. Сразу вырывается предательский кровавый кашель, смешанный с маленькими лепестками роз. Приходится дышать маленькими порциями, чтобы хрип не выдавал Кэйю, да и чтобы не харкать прямо на улице этими цветами. Не хотелось, чтобы хоть кто-то об этом знал.       Вдруг приходит мысль. Бредовая, совершенно глупая. Но всё же… Джинн — подруга детства Кэйи. Он всегда с ней очень хорошо ладил, они друг друга поддерживали. Может… Может она и сейчас сможет поддержать его? Обнять крепко, помочь справиться с невзгодами, решить все-все проблемы. В этой тихой ночи казалось, что это — единственный выход. И поэтому Кэйа, оставляя на себе лишь штаны и рубашку, отправляется в её кабинет. Она ведь наверняка снова работает допоздна. Как обычно. Дурочка.       Шагая по ночной улице, сейчас уже совершенно пустой, Альберих чувствовал свободу. Ему думалось, что сейчас он может делать что угодно и его не отчитают за это, хотелось прямо сейчас завопить во всё горло, чтобы одни только лепестки полетели наружу высоко-высоко, к звёздам, и принесли вместе со своим падением какую-нибудь радостную весть. Либо же уже больше никогда не вернулись, а растворились во мраке ночи. Сейчас даже по лестнице шагалось очень легко: никакой боли! Глядишь, Кэйа прямо тут и станцует что-нибудь энергичное и воодушевляющее. И петь будет во весь голос, не жалея! Он будет двигаться так, как не двигался никогда, не будет жалеть ни рук, ни ног, позовёт с собой на танец Альбедо и будет вальсировать с ним до самого утра, чтобы даже первые лучи солнца увидели это, стали свидетелем новой любви в этом городе свободы.       И всё же этому не суждено быть. Боль в груди — явно лёгкие — завопила первее. Дыхание болезненно перехватило, Кэйа повалился наземь, задыхаясь. «Не стоило думать об Альбедо», — мгновенно заключил Альберих. Хотелось позвать на помощь, но некого. Слишком поздно. Все спят. Капитан отчаянно пытается прокашляться, но не выходит. Воздух кончается. В глазах мутнеет. Кажется, всё. Выхода нет. «Всё кончено?».       Целый бутон внезапно вываливается изо рта, а за ним — колючий стебель, покрытый кровью. Кэйа его с усилием обрывает, отбрасывает подальше, и дышать становится чуточку легче. Целый бутон… Смертельная красота. И что, именно эти дьявольские цветы губят Кэйю? Не зря в любой сказке демоны — самые привлекательные существа. За их миловидным ликом прячется нечто безумно отвратительное и пугающее. Вот и тут — красиво. Но оно убивает.       Альберих с трудом встаёт на ноги. До кабинета, впрочем, осталось совсем немного — буквально рукой подать. Кэйа доходит быстро, практически заходит, но останавливается у самой двери, едва не постучав. Кэйе только сейчас начало казаться, что это — не лучшая идея. Казалось, что помощи ему не сыскать даже здесь. Чёрт, да всё сейчас казалось не так, как есть на самом деле, различить плохое от хорошего было настолько сложно, что хотелось отдать кому-нибудь другому возможность делать выбор. Особенно настолько важный.       Кэйа упирается лбом в дверь, закрывая глаза. «Как надоело», — думал он, пуская по щеке слезинку. Совсем небольшую, чтобы Джинн ничего не заметила. И всё же больше нельзя себе позволить, пусть и зверски хотелось разрыдаться прямо здесь, или даже в руках у Джинн. Поведать об этих дьявольски трудных последних днях в самых мельчайших подробностях, затронуть и Альбедо, и искреннюю к нему любовь, тянущуюся с настолько давнего времени, что подумать страшно. «Какой же я трус», — упрекал себя Кэйа. Он ведь мог хотя бы попытаться вступить с Альбедо в отношения, но не мог себе позволить подойти к нему ближе, чем то позволяла «мораль». Он просто боялся, что его отвергнут. Знал, что если будет знать правду, то ему может стать стократ больнее, и поэтому, чтобы страдать меньше, решался отстраниться от этого. Но не мог. Кэйа продолжал приходить к Альбедо каждый день ровно в четыре часа дня и рассказывать о себе, иногда — слушать о нём. «Идиот». Кэйа цедил это слово в голове, надевал его на себя и оно оказывалось совсем уж в пору. Кэйа и правда идиот.       И всё же Альберих решается выйти из своих мыслей. Он поднимает руку и слабо стучит, а когда слышит тихое «войдите» — содрогается. Джинн всё же в кабинете. Что ей сказать? Придумает. Кэйа точно придумает, что сказать, чтобы не выдать себя. Он делал это всегда.       — Всё не спишь?       — Да ты, я вижу, тоже. Что-то случилось?       — Да просто задумался на ночь глядя, — быстро выпалил Кэйа. — Зато вспомнил, что хотел взять на ночь какую-нибудь бумажную волокиту! Я ведь забыл сказать, завтра я возьму выходной. Не очень хорошо себя чувствую, — ложь умело плелась прямо на глазах у Кэйи. Он удивительно смог и спасти себя от чужих глаз, и от ненужного разговора, и оправдать себя. Лишь щепотка правды во всём этом рассказе.       — Ох, Кэйа, милый, не нагружай себя так…       — Джинн, дорогая, иди спать. На тебе лица нет, — Кэйа перебил Джинн прежде, чем она успела возмутиться. Забрал со стола стопку документов, мягко взглянул на подругу и вышел из кабинета, убедившись, что она стала собираться идти домой.       Кэйа снова заботится о ком угодно, но только не о себе. Он ненавидел в себе эту черту, но иначе никак не мог. Это что-то в роде… Очередного проклятия? Да, наверное, так. О себе Альберих не позволял заботиться никому, он всегда сам справлялся со своими проблемами и умело их решал, да так, что никто этих проблем не замечал. Кэйа — абсолютно успешный паренёк, что успевает сделать всё и везде. Истинный талант, который не загасить. Истинный талант… «Талант». Конечно. Талант лгать напропалую. Отточенный годами талант.       Капитан быстро возвратился домой. Он сбросил на маленький рабочий столик бумаги, прошёл к спальне, совмещённой с кухней, уже схватился за бокал — но отказался. Зачем? Кэйа умудрялся лгать даже себе. Зачем ему вино? К чему все эти ритуалы изо дня в день? Кэйа ведь на деле не любил пить. Всегда, когда он выпивал, он делал это лишь по какой-то веской причине: день рождения, открытие некого заведения, бал… Точно не просто так. Кэйа забредал иногда в таверну, но то только затем, чтобы пополнить свои запасы одуванчикового вина. «Просто чтобы было», — говорил он из раза в раз, ничего никому не объясняя. А затем пил ночами, думая о своих скрытых от чужих глаз проблемах. Так было всегда, если так подумать, то именно из-за этого Дилюк возненавидел Кэйю. Вечная ложь, сплетающаяся в точно такие же узоры, как его лёд. Такой же безликий и бессмысленный. Все и всегда в вихре изо льда, созданного Кэйей, видели прекрасный одинокий танец, полный чего-то обречённого. Хотя и красивый, безусловно.       Кэйа ненавидел данный ему глаз бога и свою стихию. Ненавидел то, как идиотски точно эта вся мерзость описывает людей, думается, взглянешь на глаз бога у человека — и поймёшь, что ему уготовила судьба. Обладателю крио глаза бога, очевидно, уготовано страдать. Не хотелось это признавать. И всё же на подкорке сознания Кэйа прекрасно понимал, что всё было предрешено ещё с самого рождения. Ужасно.       Мысли разрывали голову своим обилием. От них Альберих постарался закрыться. Он сел у кровати, пододвинул коленки ближе к груди, уткнулся носом в колени и вжался в себя, руками впиваясь в плечи. От этого было больно. Чертовски больно, мать его, но Кэйе хочется почувствовать больше боли, он хочет ощутить её всю! Ощутить каждый цветок в своём теле, что отзывается кошмарными резями, услышать, какую погребальную песнь он напевает, собрать всё воедино. Увидеть картину в целом. Кэйа сегодня ночью впервые плачет, не сдерживая себя. Боль копилась со всех фронтов слишком долго: и физическая, и душевная. Капитан сильнее сжимает руки на плечах, буквально раздирает кожу на них, стараясь ухватиться за самого себя, ведь стойкое ощущение того, что Кэйа вот-вот потеряет самого себя, пугало. Оно охватило Альбериха целиком и полностью, вгоняя в настоящую панику. Кэйа старался закрыться от этого мира в себе слишком долго, настолько, что себя теперь не узнаёт: истерзанная годами душа вырывается, желая, чтобы её увидели. Правда, что таилась глубоко внутри.       Оттого, что не с кем поделиться этим, становилось только больнее. Джинн, подруга детства Кэйи, и сама имеет кучу проблем, ей бы со своими справиться, не говоря уже о чужих; Дилюк — названный брат Кэйи — испытывал лишь искреннюю ненависть к Альбериху, не желая даже видеть его, а если видел, то прогонял прочь, не выслушав и слова; Альбедо любил только алхимию и рисование: две его прекрасные жены, что ни за что не отпустили бы своего возлюбленного. Альбедо никогда бы не понял того, что испытывает Кэйя, и явно никак не смог бы помочь. Наверняка, признайся ему Альберих во всём, что испытывал, то вплёл бы в это очередную ложь, связал бы ею и Альбедо настолько крепко, что тот точно так, как и Дилюк, возненавидел бы Кэйю всем сердцем. Возможно, так было бы лучше для всех. Но поздно. Слишком поздно уже делать хоть что-то…

***

      Кэйа проснулся, лёжа на полу. Он всё так же сжимал себя, пытался успокоить, видимо, и всё же по ощущениям Альберих поспал всего ничего: голова словно бы опухла. Мужчина встаёт на ноги, закрывает оконные ставни, вновь погружая комнату во тьму. К чёрту дневной свет. Сегодня — отдых. Хоть один денёк. И сегодня Кэйа не пойдёт к Альбедо ровно в четыре часа дня, он не будет доставать алхимика своим глупым присутствием, не будет отвлекать. Пусть и хотелось в последний раз увидеть его светлое лицо, но Кэйа был разбит. Он не хотел показываться вот так. Цветы к тому же вот-вот уже выберутся из-под рубашки и покажутся всему миру. Хотелось бы сохранить эту тайну чуть дольше. Сохранить до самого конца, до самой смерти.       В любом случае, думать об этом всём не хотелось, с самого утра так точно (хотя правильнее бы сказать с самого дня). Кэйа сразу же сел за бумаги, даже не перекусив. Быть может, хоть они смогли бы отвлечь от дурных мыслей.       Честно? Не могли. Кэйа хотел с головой погрузиться в работу, однако так и не смог. Всё то, о чём он думал ночью, лезло в голову и сейчас, так и норовило заявить о себе болью в висках. Тем не менее с бумагами Альберих покончил прежде, чем цветы покончили с ним. Вполне неплохое достижение. И всё же вместе с этим пронеслись и несколько часов. Солнце на улице уже медленно опускалось к линии горизонта, время на часах — шесть с лишним часов. По крайней мере, Кэйа не сорвался к Альбедо, как делает это обычно. Первый шаг на пути к отречению — уже неплохо, очень даже. В какой-то мере собой капитан был горд, но всё же сил ни на что больше не было. Он упал на пол совсем без сил, желая снова уснуть, в этот раз уже сдерживая порывы боли. Любое обезболивающее подошло к концу, не осталось совсем ничего, поэтому оставалось лишь проявлять свою непомерную силу воли, которой у Кэйи, конечно же, было очень много. Так он показывал другим, по крайней мере. Чёрт его знает, что на самом деле. Узнавать себя с самого начала на смертном одре было весьма увлекательно и вместе с тем явно очень сложно. Времени-то совсем нет.       Из мыслей Кэйю выдернул стук в дверь. Кто? Соседи вряд ли бы ломились в дверь, они даже не здороваются с Альберихом. Кто-нибудь из Ордо Фавониус? Они уже наверняка осведомлены о том, что Кэйя взял выходной, поэтому рыцарям точно поручили не трогать капитана, чтобы дать отдохнуть. Джинн постаралась, как и всегда. Но кто тогда? Вариантов не особо много. Да и стук этот такой навязчивый, что просто проигнорировать тоже не получится. Кэйя с трудом встаёт на ноги, прикрывает все оголённые участки тела (в частности руки — рубашкой) и открывает дверь.       — Добрый вечер, Кэйа! — жизнерадостно начал Альбедо. Он бегло оглядел Кэйю в дверном проёме, после чего немного скривился в лице. — Ты в порядке? — шёпотом спросил алхимик.       — Да так, сижу и думаю о всяком. Ну и простыл немножко, — Кэйа потёр затылок, устало прикрывая глаза. — Что-то хотел?       — Я… М-м-м… А можно войти?       — Не думаю, что это хорошая идея. Тебя ведь заражу, — Кэйа непонимающе смотрел на Альбедо, что стоял, переминаясь с ноги на ногу. Волнуется. Почему? Да какого чёрта он вообще сам приходит, да ещё и так?! У него словно работы нет, архонты!       — Просто подумал, что тебе может быть скучно. Ты ведь не пришёл сегодня… Я пойду тогда. Выздоравливай!       Альбедо ушёл, так и не дождавшись ответа. В сердце Кэйи отвратительно закололо. Глаза стало щипать. Что это было? Казалось, будто он прямо сейчас что-то скажет, настолько важное, что даже Кэйа по-настоящему порадуется, а в итоге — какой-то совершенно скомканный разговор, в котором не было совсем никакого смысла. Волновался? Он? За Кэйю? Да чёрта-с два!       Альберих захлопнул дверь, двинувшись в глубь квартиры. Пожалуй, слишком резко. Боль, что сжимала сердце, стала сильней. Теперь не только сердце, но и вся грудь, горло, руки: они горят от боли. Дыхание перехватило совсем так, как в прошлую ночь, Кэйа не мог пропустить в горло и капли воздуха. Откашливаясь, он оставлял на полу всё больше лепестков, смешанных с кровью. Мужчина помогал себе руками: лез прямо в глотку, чтобы вытащить то, что мешает. Больно. Ужасно больно. Кэйа выдирает у себя из горла застрявшие там колючие стебли вместе с цветками, давится ими, выплёвывает кровь вместе со слюной. Слёзы снова льются: какого чёрта, Альбедо?! Кэйа, казалось, только начал забывать, отстраняться куда-то далеко, чтобы его больше никто не смог увидеть, но всё снова разрушили! Разрушил он сам. Разрушил, оставляя за собой руины. Альбедо хотел что-то сказать! Но Кэйа и глазом не повёл, всем своим видом отверг бедного юношу и заставил уйти, лишь бы не испытывать на себе эту давящую атмосферу. Цветы продолжают расти, принося боль. Кэйа вырывает их вместе с плотью — кричит, что есть сил, сплёвывая лепестки — но вырывает. Они не должны быть на этом теле. Они не должны расти на нём! Кэйа срывает розы с груди, плеч и рук, оставляя на их месте кровавое месиво. Рыдания смешанные с воплями разносятся по дому, но никто, увы, не придёт на помощь. Всем покажется, что капитан кавалерии просто немного не в себе. Он ведь совсем скоро снова выйдет на улицу, словно ничего не было, и будет улыбаться каждому встречному, высказывая все самые лучшие комплименты. Кэйа всегда поможет, Кэйа всегда в порядке, он просто много думает, ведь он — мозг Ордо Фавониус. В его голове столько интересных мыслей, ужас! И все они умещаются в его голове. Вместе с теми, что убивают его поминутно, заставляют гнить изнутри. И правда, как это столько мыслей умещается в его голове?! Откуда же он такой талантливый?! Кто бы мог подумать: Кэйе нужен выходной! Что за сюр? Хватит притворяться, сэр Кэйа, всё ведь в порядке! Да ведь? Да? Точно?..

***

      Войдя в квартиру, Джинн застыла у самого порога. Кэйа лежит прямо на полу, сжав в ладони листок, а из его груди, там, где сердце, вырастает роскошная синяя роза, сплетённая из нескольких стеблей, обвивших орган. Едва ли Джинн сдерживает себя, чтобы не зарыдать прямо тут: она зажимает руками рот, широко раскрыв заслезившиеся глаза. «Я и не думала…» — конечно, не думала. Никто не думал. Никто не подозревал. Ни у кого не было и мысли о чём-то подобном.       Лишь созвав нескольких приближённых рыцарей она нашла в себе силы осмотреть квартиру. С собой она позвала и Лизу, что с большим трепетом обхаживала Джинн: знала, что для неё это большая потеря, знала, что ей тяжело. Ничего не говорила, просто была рядом.       Квартира так и была пуста. Совсем: здесь были только небольшие запасы провизии, вино и письменные принадлежности, мебели так вообще практически не было, лишь самый минимум. Джинн не знала, что он… Она ничего не знала, если так подумать. Взглядывая на труп, покрытый цветами и свежими ранами, она понимала, что не знала ровным счётом ничего о человеке, которого была готова оберегать ценой своей жизни. Она была готова, но не оберегала. В квартиру также позвали и Дилюка. Тот примчался сразу, как только смог, и он был шокирован не меньше. Ненависть, что бесполезно копилась годами, вмиг треснула. В ней теперь не было совсем никакого смысла, и Рагнвиндр это чудесно понимал.       Письмо, что успел оставить после себя Кэйя, все, кого оно касалось, перечитывали несколько раз.

«Джинн, дорогая, можешь отдохнуть ещё денёк от бумажной волокиты! Я быстро закончил со всеми бумагами: они, если что, на столе. Не перетруждайся, пожалуйста»

      Серьёзно? Бумаги? Это то, о чём он думал, умирая в муках? Удивительно то, как он думал совсем не о том даже в… в такой ситуации.

«Люк, знаю, ты меня терпеть не можешь, но прошу: принеси мне напоследок твоего вина? Ну, могу я тебя ведь попросить сделать хоть что-то? Только не мухлюй! Лучшую бутылку неси!»

«Лиза, прости! Книги, которые я забирал, остались в моём кабинете! Ключ у меня под подушкой, а книги прямо на столе лежат. О, и не беспокойся: они в прекрасном состоянии!»

      Лишь одна запись не была никем озвучена в стенах этой комнаты. Джинн, да и все другие, решили, что было бы целесообразнее сказать всё лично тому человеку, которому посвящена наибольшая часть текста. «Альбедо» — красиво выведено прямо в самом верху листка.

***

      — Вызывали? — Альбедо легко зашёл в кабинет, не совсем понимая, зачем его вызвали. Он невинно поглядывал на Джинн, совсем поникшую, и думал, что как-то провинился, почему старался издавать как можно меньше звуков, чтобы не разозлить сильнее.       — Альбедо, присядь, — Джинн мягко подозвала алхимика, показывая на стул перед своим столом.       Альбедо послушно сел. Он всё глядел на девушку, силясь понять, чего же такого произошло, и вдруг она встаёт. В её глазах совсем незаметно мелькнули слёзы, видно, как она сжала челюсти. «Что случилось?» — старался понять юноша. Джинн обходит стол, подходит ближе к Альбедо и кладёт перед ним листок, покрытый лёгкими кровавыми разводами, а сама отходит подальше, за спину парня.

«Альбедо! Надеюсь, ты прочитаешь это раньше, чем решишь, что я изверг и со мной не стоит разговаривать. Я очень не хотел отвлекать тебя от твоих исследований, ведь они, честно сказать, удивительны. Нет, правда! Я поражаюсь тому, как ты каждый день находишь в искусстве алхимии нечто новое и ещё умело представляешь это людям. Уверен, что ты далеко пойдёшь с такими умениями. И всё же… Ну, есть маленькая проблема. Которая, увы, может стать чуть больше. В общем, в Монде кто-то промышляет некой злобной магией, или это просто такой вирус страшный: не знаю, что это, — но появилась болезнь, от которой внутри тела растут цветки. Я, честно сказать, сам пытался изучить это явление, читал много-много древних фолиантов и даже кое-что нашёл! Ну, чтобы не утруждать тебя самостоятельным прочтением, расскажу сам. Кратко, конечно. Ужасное проклятие, от которого человек, что ужасно сильно любит кого-то, становится жертвой убийственных цветков. У всех они разные, я так-то и закономерности не знаю какой-то… Но не это важно. Главное условие активации этого проклятия — невзаимная любовь. Ну, или не оглашённая — там перевод непонятный. Как-то так. И единственное лекарство, мол, любовь. Найди способ обойти эту чертовщину, люди могут пострадать. Знаю, ты сможешь. К слову, слова из фолиантов правда. Я сам заразился этой нечистью, так что… Ну, вроде как всё правда. Я так думаю по крайней мере… И, ну, не знаю. В общем, удачи тебе…»

      Дальше следовал ещё какой-то текст-болтовня, за ним — что-то уже о других людях. Там была и Джинн, и Дилюк, и Лиза: много кто, кто в Монде живёт. Читать, что же написано о них, Альбедо не стал. Руки слишком сильно сжимали листок, слёзы нещадно капали на него, истязая пергамент, повидавший не только его слёзы. Альбедо молчал. Он бежал глазами по адресованному ему тексту, перечитывал, старался понять, что скрыто между строчками — не мог. Не получалось. Глаза плыли.       — Это… — тихо начал Альбедо в попытках как можно чётче задать вопрос. — Кто это написал?       Альбедо уже знал. Он знал, но не хотел этого признавать. Казалось, будто всё это — сон. Он не понимал, что происходит, не верил и верить не хотел прежде, чем услышит ответ на заданный им вопрос.       — Кэйа, — кратко ответила Джинн.

***

      На похоронах были многие жители Монда. Многие ведь любили Кэйю и уважали его. Но никто из этих людей не знал о его проблемах и узнавать не хотел, все лишь принимали его помощь и взамен ничего не предлагали.       Джинн — его лучшая подруга — полностью отдалась работе, отдалившись от всего. Всё другое, что работы не касалось, отошло на второй план. Она не щадила даже себя, архонты, она ночами не спала, лишь бы сделать всё в лучшем виде! Это не говоря уже о близких ей людях, которых она забыла. Едва ли она вспоминала про свою сестру и навещала её. А Кэйа? Ох, нет. Она не вспоминала про него. Да и подумать не могла, что этому лучику солнца нужна помощь.       Дилюк — его названный брат — искренне ненавидел Кэйю долгие года. Всё потому, что от него что-то скрыли, что-то не сказали. Он был больше оскорблён, чем сломлен. И всё же он выгнал из своей жизни Кэйю, не желая даже мельком видеть, почему полностью съехал жить на свою винокурню, лишь бы не пересекаться с этим человеком в рамках города. Он думал о себе, но не о брате. Думал о своей боли, но не о его боли. Думал… Много о чём думал, но не о том.       Альбедо среди всех этих людей выглядел самым несчастным. Он до сих пор не мог смириться со смертью Кэйи, всё думал о том, как такое могло случиться. Нет, как Альбедо мог это пропустить мимо своих глаз и ушей. Ведь наверняка его боль постоянно выливалась наружу, пусть и небольшими порциями. Можно было заметить, можно было помочь! Кэйе казалось, что Альбедо — узник своего таланта. Алхимия была для него жизнью, и правда. Алхимия — неотъемлемая часть жизни Альбедо. Призвание, можно сказать. А рисование — верная подруга, что всегда была рядом и помогала оставаться на плаву в те времена, когда всё было тяжелее обычного. Но…       — Моей музой был лишь ты, — прошептал Альбедо, сидя возле сырой земли, и укладывая рядом с бутылкой лучшего Мондштадтского вина аккуратное колечко. То самое, с которым пришёл Альбедо в тот самый вечер. Он хотел вручить его и сказать о всём, что чувствует к капитану. Волновался очень сильно, но когда увидел его состояние вдруг понял почему-то, что лучше не сейчас. Альбедо показалось, что он вызывает у Кэйи ненависть. Ведь его взгляд был полон боли. Теперь ясно — совсем не той боли. Цветки душили его.       Но Альбедо не спас его. Он не огласил свою любовь, не вручил заветное лекарство. Страх всё сделал за него. И Альбедо жалел. Прежде, чем отойти от могилы, он надел себе на палец второе кольцо, что было совершенно такое же. Вместе со всхлипом встал рядом, опёрся головой на плечо Джинн и стал сверлить слёзным взглядом надгробие.

«Ох, прости. Забыл сказать тебе одну вещь. Вернее, извиниться. К сожалению, я не успел тебе сказать кое-что важное. Надеюсь, если скажу сейчас, то ты любезно простишь своего бестолкового друга! Ам, в общем… Боюсь, я слишком боялся сказать… Боюсь, боялся: какой же я ужасный письмописец! Ох. Короче, я трус. И сильно испугался сказать тебе, что люблю тебя. Вот и оно! Извини ещё раз, я немного опоздал»

На этом письмо закончилось.