Латте с карамельным сиропом, самый большой, какой у вас только есть.

— Латте, с карамельным сиропом. — Девушка одёрнула лямку на плече. — Самый большой, какой у вас только есть. И средний глинтвейн. — Алкогольный? — Да. Если нужно паспорт показать, я сейчас… С её плеч спал шоппер с замечательным профилем Есенина. Кажется, эту милую рыжую полторашку звали Марина, и была она мало не мало, однокурсницей Софьи. Но, Софье было глубоко плевать на всех одногруппников кроме зашуганного бисексуала Мишки, который исполнял роль ни то плакательной жилетки, ни то, действительно, друга. — Нет, паспорт не нужен, я вижу что вам есть восемнадцать. Отличный выбор, карту можете приложить, — Софья обернулась, но девушка уже приложила карту, с каким-то очень эстетичным дизайном, к терминалу. — Да, сюда, спасибо. — Когда у вас кончится смена? — Большие зелёные глаза её буравили душу бариста. — Да, надо сказать, уже. — Думать Соня не любила, как не любила задерживаться на работе лишние минуты. Но так выпало, а раз клиент на твою смену, будь добр выполняй. К чему эта милая дамочка вообще так разглагольствует, и совершенно не торопится в такой светлый и чудесный праздник? — Сейчас приготовлю ваш кофе, и пойду домой. — Хорошо. Кудрявая девчонка демонстративно гордо встала у кассы, опустив с носа маску. Нос у неё был сильно вздернут, отчего делал надменным всё лицо. Ну, ту часть, не скрытую средством защиты. В кафе играл инди-рок супер неизвестной группы. Красиво падал на улице снег. Почти прошлогодний, немного часов осталось. Сессия была сдана почти успешно, но почти не считается, а сдана только благодаря раздобренности преподавателей. И Софье, откровенно, повезло учиться с платниками. Они задаривали учителей коньяком, а она учила всё идеально, порой настолько, что после первых двух слов ответа преподаватель тянулся за зачётной книжкой. Неплохо было бы сейчас выпить латте с карамельным сиропом. Но, вряд ли эта милая девчонка заказала его ради добровольного пожертвования жертвам капиталистического рабства, что вынуждены работать тридцать первого декабря. Кофе и глинтвейн были готовы, и отданы посетительнице в руки. Софья убежала снимать чёрный джинсовый фартук. Сняла его, сняла резинку с длинных волос, надела тонкую курточку, и стремглав выскочила с кофейни, бросив коллегам на прощание короткое «с наступающим». — Соня! — Голос отдавал рыжиной, будто с «Золотой осени» Левитана. — Да? — Ты ведь любишь такой кофе? — Она улыбнулась, надвинув на брови шапку, украшенную яркими значками. — Это тебе. — Не нужно, — Софья спрятала руки в карманы. — Правда, не надо, зачем… — Эй, я вообще-то потратила свою мизерную стипендию! — Она нахмурила брови, что почти не виднелись из-под шапки, и голос её звенел упрёком, на грани актерской игры. — И не пью я такие сладкие напитки. — Ну если не любишь, то приму только в качестве новогоднего подарка. Приятно было получить бесплатный кофе, а особенно свой любимый, но это лишь наталкивало на мысль, что кое-кто не умеет держать язык за зубами. — Так и… Марина, ты ведь Марина, да? Будет ужасно неловко если нет, — Рыжеволосая просияла улыбкой и коротко кивнула в ответ. — Откуда тебе известно про мой любимый кофе? Марина немного замялась, чуть крепче вцепившись в стаканы в руках, и, кажется, даже продумывала пути отступления. — Миша. — Ах, Миша! — Ну как нельзя было догадаться сразу! Этот парень хорошо умеет только рассказывать всем всё что не нужно и вертеть своей задницей перед влиятельными сорокалетними мужиками. — Что же он ещё тебе сказал? — Ну, из того что я бы никогда не узнала сама, наверное, что ты боишься птиц, ненавидишь кошек, твое любимое аниме это Ковбой Бибоп, а группа — Led Zeppelin, у тебя несносные бывшие, которые иногда бросали тебя из-за садистских наклонностей, а так же на удачу на экзаменах ты кладёшь под пятку не пятак, а настоящую петровскую монету, потому что твой дед был нумизматом. Всё-оо… — Она произвела это как скороговорку, заученную для допроса. И, поглядев в испугавшиеся глаза напротив, протянула Софье латте. — Знаешь, порой я его ненавижу. — Стаканчик с кофе был ещё теплым, но приступать к нему бариста не стала. Слишком хороша была возможность проклясть своего закадычного друга. — И про наклонности это не правда, по крайней мере в последний раз… — Про последнюю твою бывшую он сказал лучше не говорить, извини, если напомнила о чём то. И в глазах Марины чётко читалось сожаление даже раскаяние. — Ничего, она где-то там со своей новой пассией. — Кофе уже заметно остыл, помогали злобные минус двадцать градусов Цельсия. Девушка отхлебнула, кофе был так же хорош, как и всегда, только холодный. Это немного умаляло его ценность в холодную погоду, но ничуть не умаляло вкуса. А ещё заметно немели и краснели руки на картонном стаканчике. — Больше ничего не значит для меня… Марина промолчала. Молчание затянулось, стояло на улице и звенело холодом, что обжигает щеки. Наверное, было в этой морозной смеси и недопонимание, куда они идут, зачем и почему, и если Софья направлялась домой, то с какого чёрта Марина следует за ней, мерно попивая свой алкогольный глинтвейн? — А ты, собственно, почему вообще мной так интересуешься? — Не знаю. Возможно глупая влюбленность. С первого курса как тебя увидела что-то в лиричной душе ёкнуло и захотелось писать стихи. Я помню как разбирала лирику Есенина под жуткие бабочки в животе, только потому что ты его процитировала на паре. — Свободной рукой Марина ухватилась за шоппер. — Ну и, знаешь, русские сначала терпят терпят, потом терпят терпят, а потом спустя два года глупо признаются в любви. И, ещё…- Если бы не зима, её щеки, наверняка бы, зардели просто так, но зима — отличное оправдание! — Мне бы пошла твоя фамилия. — Марина Николаева? — Да. Стой, то есть я призналась тебе в любви, открыто, то есть я, — Личное местоимение она выделяла особо, почти возмущенно. — Абсолютно незнакомый тебе человек, а думаю обо мне ты помнишь только имя, признаюсь тебе в любви, а тебя интересует шутка про фамилию? — Не совсем так. Я думаю. Ты неплоха, даже хороша. — Снег скрипел под ногами. Вот уж незадача, до дома осталось совсем немного, и, уж наверное, не стоит выпроваживать такую милую девчонку за ворота, когда она проделала настолько большой путь с тобой. Некультурно будет, минимум. — Но… — Но я не твой типаж? Просто скажи что мы никогда с тобой не сойдёмся никогда, даже если на земле останемся только вдвоем. Я с собой же не покончу. И не буду питать свое сердце глупыми надеждами. — Но я тебя совсем не знаю. У тебя на сегодня планы есть? — Отсутствуют. Разве что напиться в общежитии палёной водки и уснуть в сугробе навсегда… — Тогда будем справлять вместе. У меня недалеко совсем квартира. Купим оливье, шампанского, — Софья подмигнула. — вместо палёной водки, и цивильно отменим вместе. — А разве ты не будешь справлять его в компании с Мишей? Мне казалось вы хорошие друзья. — Мы хорошие друзья, просто ты никогда не бывала в компаниях генералов и генеральш. Не спрашивай почему он именно в них справляет новый год, и да, это не его семья. — Странный он однако, новый год отмечает с генералами, а военные тайны раздает направо и налево. — Генералы там своеобразные надо сказать. — Но шутка была хорошей, и даже вынудила Николаеву улыбнуться. — Миша вообще, надо сказать, странный человек, ты права. — Но ты на него не сердись! Я его подкупила конспектами по всем предметам. Пришлось, конечно, постараться, и почти стоять на коленях перед старостой, но это того стоило! — Ты думаешь время проведенное со мной стоит страданий при поиске конспектов? — Софья коротко постучала по крышке бумажного стаканчика. Надо сказать, любить её, никогда не любили. Она любила, отдавала себя, а миловидные девушки, не покидавшие её постель, гордо считали её половой партнершей. Ничего больше, сожительство и секс, ну, может быть, желание завести собаку, но только для собственного развлечения, а отнюдь не ради создания аллюзии на счастливую семью. Видеть человека влюбленного, а не любимого, было для Николаевой новшеством, и скорее необычным, чем приятным или отталкивающим. Гордый мозг даже жутко хотел поиграть в злобных бывших, воспользоваться любовью для собственной выгоды, а потом уйти, заставив бедную девушку страдать, и попивать, вероятнее всего, вино, потому что глинтвейн она пила хоть и счастливо, но градуса, по выражению лица, было маловато. — Твое время бесценно, и очень жаль что я ограничилась унижениями перед старостой. — Не выдумывай, моё время не стоит…- Сказать в эти изумрудно — влюбленные глаза «моё время не стоит ничего», прекрасно зная что конкретно для этой миловидной девушки оно бесценно или бесконечно дорого, было трудно, или совершенно нельзя. Не получится, веру в людей ломать не хочется. — Ты всегда так смотришь? — Как? — Влюбленно. — Только на тебя. Ты бы заметила, если бы не листала ленту вк на парах. — Как будто на парах надо листать не ленту вк, а… — Желательно, конспекты! — Марина остановилась, оглядела улицу и схватилась за сонину руку. — Мы прошли твой дом! — Ты знаешь где мой дом? — Ну…- Она месила снег ботинком, перемешивая его ни то с грязью, ни то с непрочным асфальтом. — Главное, что мы его прошли. — Я направлялась в Перекрёсток. Незнакомые улицы явно причиняли рыжей любительнице глинтвейна дискомфорт, и, видимо, кроме сталкерских наклонностей у неё был топографический кретинизм. Софья протянула девушке правую руку, оставив латте в неведущей руке. Краснова, вот какая у неё фамилия! Вспомнила это Николаева после короткого взгляда сверху вниз на маринины губы. Вероятно помада такая красная, но и сами губы не бледные. Красные, как классические новогодние шары на ёлке, они улыбались красиво, широко, и долго. Краснова ухватилась левой рукой за правую сонину, и чуть не свалилась на льду сразу, хотя это действие было предупреждено. — Ой, — Марина только сильнее вцепилась в руку в тонкой курточке. — А далеко до Перекрёстка? — Да вот, уже. Они свернули после арки налево, где красовалось новое, но барачное сооружение, практически подчистую зелёное, и с большой надписью у входа, которая гласила что это точно Перекрёсток, и никакая не Пятёрочка. Софья долго допивала кофе, кутаясь в прохладную для таких морозов куртку. А вот Марина быстро отправила стаканчик в урну и смотрела на девушку с научным интересом. В конце концов стаканчик от «самого большого латте который у вас только есть» отправился вслед за фирменной тарой в которой был глинтвейн. Магазин был украшен к новому году пёстрой мишурой. Но, взглянув на кассу стало понятно, что такие очереди студентки видели только на фотографиях из советского союза. Да и то, не за колбасой они были, а за дефицитом, если, конечно, простую докторскую таковой не считать. Кто-то покупал алкоголь, да в основном, именно его и брали. С новогодними наборами стрёмных гелев для душа и шампуней, тоже стояло людей достаточно, в основном мужчины со своими дамами, что наталкивало на мысль о новом годе у тёщи. Человек в очереди было от силы десять, но стояли они семьями, и создавалось ощущение, что в очереди их все сорок, а то и полсотни. Выхватив Софью из созерцания современной иллюстрации прошлого, Марина потянула её к стенду с алкоголем, что уже начинал заметно пустеть. — А ты точно хочешь шампанского? — Краснова со скептицизмом смотрела на оставшиеся три бутылки Санто-Стефано. — Я бы не отказалась от Мартини. — Не люблю алкоголь, но гулять так гулять? — Гулять так гулять! Скидываемся две трети на одну, потому что я претендую на всю бутылку! Ну, почти. — С меня около двууста пятидесяти рублей? — Так мы же на журфаке, ты что считать умеешь? — Своими зелёными глазами она посмотрела как-то пренебрежительно. Но это была не более чем саркастичная ирония. — Да ладно, шучу я. Но считать не умею! Салатов осталось уже немного, но в других магазинах их либо не было вообще, либо было столько же. — Сто шестьдесят рублей за двести грамм? Грабёж! — Краснова подняла голову на женщину за прилавком и наивно похлопала глазами. — Селёдку под шубой двести грамм, и оливье, тоже двести, пожалуйста. — Женщина принялась раскладывать салаты по пластиковым тарам, а Марина повернулась к Софье. — Ты ведь оливье хотела? Софья только кивнула в ответ, коротко и немного холодно, чем вызвала бурю эмоций на лице у рыжеволосой, но буря так же быстро успокоилась, как если бы Бог её мгновенно отключил. Вместо бога была нагловатого вида женщина, с грубым голосом, которым она произнесла: «Девушка, берите уже, я вас сколько зову!» Марина миллион раз извинилась, быстро смела с полки две пластиковые коробочки и стремительно понеслась к кассе. — Ты займи, а сейчас торт возьму, хорошо? — Не факт, что девушка со значками на шапке услышала, но крикнуть Софья была обязана. Ничего кроме одиноко стоящего бисквитного торта в отделе с пирожеными не было. Брать последнее с прилавка, кажется, плохая примета, но если и так, то что за ней последует Софья не вспомнила, да и какая разница если это торт, и достаточно вкусный? Абсолютно никакой, так что бисквит с вишенкой на макушке был взят в ловкие руки, и направился к той же кассе. — Могла и не торопиться, мы пятые. — Марина с любопытством поглядела на торт, а потом на женщину впереди в яркой жёлтой куртке. — А, уже четвертые. Очередь простояли они недолго, Софья успела только пролистать три канала в телеграме с эстетикой " не для всех «, а Марина разозлиться на весь магазин, поссорится с кассиршей и переслать собственную статью парнише со значком на рюкзаке, на котором гордо красовались серп и молот. — Сколько сейчас времени? — Краснова гордо убирала Мартини Бьянко в шоппер. Коротко зашелестела, видимо, книга на дне, но бутылка алкоголя оказалась сильнее. — Половина седьмого. — То-то я и думаю темно! — Она поглядела на холодно светящуюся вывеску магазина. — Можно взяться за твою левую руку? Правой держаться удобнее… — Да, конечно. Держась уже ведущей рукой, Марина не упала даже на гололёду. Дорога до квартиры была недолгой, но довольно занимательной в дискуссии о кошках. Каждая, конечно, осталась при своем мнении, но разве можно добыть истину в споре? Квартира была однокомнатная, чуть запущенная в уборке. Бардак был небольшой, на рабочем столе, и тюбики в ванной стояли неровно. Зато к новому году единственная комната была готова. Разбросанная мишура по двуспальной кровати и гирлянда на полке у телевизора — праздник. Вместо ёлки так и вовсе был рождественский венок на входной двери. — Тут, такое себе новогоднее настроение, но… Марина с выразительно детской радостью рассматривала гирлянду звездочками из фикс прайса. — В общаге не лучше, там вообще календарь с тигром за десятый год достали. — Я в душ, если что, чувствуй себя как дома там, телевизор не включай, а то сломается! — Хорошо! Отражение в зеркале не сулило настроения праздника. Вполне можно было бы и повеситься, верёвки правда нет, и настроения расстраивать милую ребячливую девчонку тоже. Под глазами красовались синяки, яркие, или это тушь осыпалась… Одежда отправилась в допотопную стиралку, из-за двери начал раздаваться третий альбом группы дайте танк (!). От привычки закрывать ванную и туалет Софья отказалась с первого дня студенчества и проживания в квартире погибшего дяди. И, удивительно, за два года к ней никто так и не заходил. Ну, до этого дня. — Я руки помыть! На кухне воды нет… — Зеркало в ванне было большое, ну, или достаточное, для того чтобы открыть вид на ванну. Марина резко замолчала и не подносила руки к открытой воде. — Ну, нет, то есть, э, есть, да, только кипяток, я думала… Я думала я там сварюсь. — Чего? — Николаева выглянула головой из-за шторки. — А, вода, да, забыла сказать. — Смотрела она в глаза Красновой, а Марина смотрела в зеркало. Это было смешно. У рыжеволосой щеки вмиг стали совсем чуть-чуть бледнее губ. Мылась Софья недолго, минут пятнадцать, ну, может, двадцать. Халат великоват ей был однако, но ничего более подходящего не было. Марина сидела на кровати, подобрав под себя ноги, очень смущенно что-то листая в телефоне. — Стол переставлять будем? — Оторвавшись от ленты тик тока, и напевая текст «мишуры» Марина уставилась на вырез халата. Был он нестандартным, и даже создавал впечатление совершенно плоской мужской груди. Её это правда не смутило, ибо больше смутиться человек не может. Но ответа не последовало. — Марина! Стол переставлять будем? — А, если надо. — Ну я слабачка, одна не перетащу… — Николаева кокетливо убрала кудрявую от воды прядь за ухо, чем вызвала решительную искорку в зеленющих глазах. — Всегда готова! Конспекты, ручки, две банки энергетиков и три блистера кофеина были скинуты со стола прямо на пол. — Надо выкинуть эту макулатуру давно. Несмотря на свои маленькие размеры Марина хватила край стола так, как будто это была небольшая бандероль в виде картонной коробки. Легко и стол перетащился. Видимо под худи скрывалась не хилая мускулатура. Слегка поцарапанную поверхность стола хозяйка решила выложить газетой «Коммерсантъ». Не скатерть конечно, но лучше, чем ничего. За три часа перед телевизором у которого жутко заедали кнопки, выяснилось, что у Чародеев и Сталкера одни и те же сценаристы, но, что удивительно, разные режиссёры, «Три коня» Элизиума куда лучше оригинальной Тройки, вышедшей из-под пера Крылатова, и вообще, Андрей Петров, который не размалеванный фрик из интернета, а советский композитор, в сто раз лучше. Состоялся спор насчёт привлекательности Абдулова, но на неотразимости Яковлевой девушки сошлись. А ещё Миша выставил в сторис миловидную девушку, похожую на Катю из «курьера», которая ангельским голосом под аккомпанемент семиструнной исполняла «Мне нравится» Пугачёвой, из самого новогоднего фильма, по мнению самой большой в мире страны. Выглядело это как видеоархив аномально образцовой семьи православных фанатов советского союза. Следущей историей шло прошлогоднее видео, где этот праведный гражданин валялся в сугробе под Джизуса, с белой подписью «господи кем я был раньше» и непонимающим смайликом на конце. — Ничего так апгрейд… — Пока Софья доставала из кухонного пенала граненые стаканы, Марина листала инсту, и жевала яблоко, которое откопала на дне собственного шоппера. — Ой, прям так я ему и поверила. Знаю, чем он заниматься в соседней комнате от этого застолья будет! — Она с грустью взглянула на пыльные стаканы. — Знаешь, кстати, что семнадцать граней в честь революции? — Теперь знаю. А Миша может правда изменился? — Яблоко, хоть и выглядело помятым, хрустело. — Умоляю! Скорее наступит конец света, чем он измениться. Ещё почти два часа прошли в рассуждении о том что в Иронии судьбы всем надо бы к психологу, Мише надо бы перестать носить личину святоши, а макароны Софья варить совершенно не умеет, и они пересолены. Опустела на половину бутылка Мартини. До нового года оставалось минут сорок, истории одногруппников пополнялись видео с чистейшей водкой, у приличных девочек с потока появлялись посты с глубокими, как лужа на асфальте мыслями, а Марина разочарованно смотрела в окно, из которого не было видно двора, а значит не будет видно салютов. — У вас вообще батареи норм так шпарят, даже жарко. — Девушка у окна покосилась на собственную черную толстовку. — Ты же не против если я сниму? — Да почему против, снимай конечно… Под бадлоном скрывалась оверсайз футболку с рыжим, практически как сама обладательница футболки, Джонни Роттеном. Надпись внизу гласила что это «чел из секс-пистолетов», как сказал бы Миша. Футболка была тоже черной, а ещё явно оверсайз, потому что после груди она слишком свисала, а на груди сидела несколько идеально шарообразно. — Мариш, а иди сюда… — Сняла худак, сразу стала Маришей. — Она сложила худи и оставила его на подоконнике. Расстояние до кровати преодолено было быстро, в квартире был не настолько большой метраж, чтобы по одной комнате дефилировать. — Ну? Софья ловко забралась под черную панковскую футболку и нащупав застёжку бюстгальтера, расстегнула её. Сняла лямки с креплений, и победно вытащила белое бра. — Это можно считать за флирт? — Пожалуй. — Ну если ты хочешь переспать в уходящем году, могла просто предложить. — Марина ловко оседлала чужие бёдра, оголив их от халата. — Я в принципе не против. — Это, надеюсь, первый раз когда мне приходится тебя целовать задрав голову. — Это вообще первый раз когда тебе приходится меня целовать. Марина вцепилась Софье в плечи, сильными руками, но дрожащими пальцами. Поцелуй вышел жарким, немного острым от прикусывания, и слишком маслянистым от красной помады Красновой. Следом, как и без чёткого ощущения собственных губ, Софья осталась без халата. Избавляться от собственного белья Марина отказалась под предлогом холода, которого на самом деле не было, а если и был то только в прихожей на полу. Поэтому, с ней пришлось ограничиться петтингом через ткань, от которого она смущенно шмыгала носом и умоляюще хлопала ресницами. На Софье, она, конечно, отыгралась, возможно за все два года невзаимной влюбленности, а может быть, за возбуждение от холодных рук, которые были везде-везде-везде. Когда до нового года осталось пять минут, пришлось всё-таки оторваться друг от друга, ради приличия. Укутавши тело в красных следах, помады, или крови под кожей, Николаева налила себе мартини в стакан. Не столько, каким количеством обычно чокаются, но и немало. Марина лежала на разбросанной мишуре, и бормотала что-то стыдливое. Потом надела штаны, тоже ради приличия, и схватила стакан, в который, по доброй душе, тоже налили Бьянко. Президент начал свою заунывную речь, которая повторяется каждый год без изменений, ибо все года в этой стране «непростые». От его лица ощущения праздника не прибавлялось, но веяло ностальгией, ибо в детском саду и школе лицо у главного человека страны было то же. Тем не менее при полном отсутствии к этому человеку уважения, обе девушки стояли. — Ну… Это было круто. — Софья покрутила семнадцати гранку в руках, широко улыбаясь. — Спасибо. — Да уж. — Марина провела пятерней по кудрявым волосам. — Это же не последний раз? — Это было бы слишком жестоко. И вообще я против чтобы такое… И не повторилось! — Можем хоть сейчас… Старый пузатый телевизор сменил картинку со старого противного лица на куранты. Девушки чокнулись стаканами, смеясь стыдливо. Где-то запускали салюты, которых видно не было, но очень хорошо было слышно. Говорят, если поцеловаться под бой курантов, то следующие двенадцать месяцев проведешь со второй половинкой. Или вовсе всю жизнь. Но ведь если загадать то же самое как желание, оно исполнится? — Жалко не успели поцеловаться. — Краснова жестко плюхнулась на табуретку. — С новым годом! — С новым годом. Как и все нормальные люди, после полуночи они приступили к трапезе. Софья ложкой наворачивала оливье, а Марина вилкой перемешивала селёдку, которая уже, похоже, была в шубе, а не под ней. — Салаты такое себе честно говоря. — Сказав это, правда, девушка продолжила есть перемесь слоеного салата. — Кстати, в селёдке под шубой есть лук? — Немного. — Тогда я больше не буду с тобой целоваться! — Софья надменно поглядела на противоположную сторону стола. — Селёдка и лук, жесть! — Ой, кто бы говорил, майонезная душа. Целоваться, они так и не поцеловались, но зато очень крепко обнимались, принимаясь петь в унисон с голубым огоньком. Времени утра так под четыре с кровати сброшена была розовая, золотистая и фиолетовая мишура. Зелёная, как ёлка, осталась в изголовье. Мешала, конечно, спать, но на пьяный и влюбленный мозг — мишура не проблема. Оставить идиллию со сном, невероятным теплом от одеяла, и мариниными руками под бюстом, Софье пришлось только в восемь утра от громкого звонка в дверь. Звонил кто-то настойчивый, не прекращающий звонить всю двойную шнуровку халата. В глазке не было видно ничего, слишком он старый. Пришлось открыть. — Привет с большого бодуна! — Миша в дверях стоял с ярким пакетом, на котором был изображён, такой же счастливый, как и он сам, снеговик. — Тьфу, заняться нечем в восемь утра первого января? — Софья переключилась на режим ворчливой бабки, ибо увидеть ожидала даже ОМОН, но не эту довольную морду. — С новым, — Он посмотрел в спальню, и, заметив в постели девушку, просиял ещё больше. — Счастьем тогда уж сразу! — И тебя, и тебя… — Оглядев этого остолопа в куртке, Николаева решила, что культурнее его будет позвать докончить Мартини Бьянко, чем допрашивать в дверях. — Ладно, что как не родной в дверях стоишь, пойдем на кухню, присядем. — Да я, пожалуй, постою.