la douleur exquise

Знать ходы соперника надо наперёд. Видеть их ещё раньше, чем он сам начнёт просчитывать, какой фигурой сходит. И если его глаза направлены на ладью, ты знаешь, что на самом же деле он думает о пешке. Осознав, что ты разгадал этот приём, он начинает носить солнцезащитные очки, в которых отражаются лишь доска, фигуры, и твои собственные ладони. А ты недооценил его. Или наоборот - напридумывал о нём слишком многое. Ты решил, что игра - это жизнь. Но жизнь - не игра. В этом вся штука, Анатолий Евгеньевич, говорит он тебе, пока вы в очередной раз прячетесь от посторонних любопытных взоров, прохаживаясь по богом забытому филиппинскому рынку. И ты не понимаешь сначала, к чему он клонит, пока в твоём новеньком доме, выделенном, собственно, из-за выходок Корчного и его паранормальной свиты, вдруг не разбивается окно, пока ты спишь буквально в паре метров от него. Ещё чуть-чуть - и от головы действующего чемпиона мира не осталось бы ни одной дееспособной нейронной связи. На твоё счастье, разбивается лишь стекло, и осколки косым потоком брызгают на пол, осыпаясь с шумом задетой в Большом Театре люстры. Ты осторожно подходишь к месту погрома, переживая, как бы ещё одним валуном тебя самого не припечатало к полу. Но нет, в комнату больше ничего не прилетает, а в «приусадебной» части дома за пальмой лишь непонятным силуэтом маячит одинокая фигура. Не просчитал ты его, Анатолий Евгеньевич, в этот раз, да? Команда Карпова уже рассосалась по дому, то бишь, по койкам, и даже Балашов с Талем не затевали очередной ночной блиц на кухне (и когда только они успели спеться, лучше бы атаку продумали, честное слово). Стараясь не разбудить их неосторожным движением, ты как вор прокрадываешься в прихожую и открываешь дверь. Поначалу кроме звуков дождя и порывов ветра в ответ ты ничего не получаешь, но спустя пару десятков секунд в дом входит он. Импровизированный плащ-палатка так шуршит, что тебе кажется, будто от этого звука сейчас весь дом проснётся, и поэтому ты спешно прикладываешь палец к собственным губам. - Вы от кого меня прячете? - усмехается Корчной, однако голос всё-таки понижает, наверное, просто из солидарности к тебе, делая скидку на возраст. - Это не спортивно, Виктор Львович. - Заявляться в дом оппонента накануне решающей партии? - Выбивать окна в моей комнате. Виктор Львович смеётся одними только глазами (ты видишь это, ведь сегодня он, наконец, не в солнцезащитных, а в своих обычных очках). - Замена стекла за мой счёт. Так впу́стите меня, Анатолий Евгеньевич? - Вы и так уже зашли. Тебя иногда забавляет, что общение до сих пор происходит на «Вы». Давай честно. Это уже не первый раз, когда он заявляется к тебе среди ночи. Всё завертелось ещё там, в Союзе, до его депортации, когда ты боялся, что Ника вернётся с выступления чуть раньше, чем надо, и застанет вас вдвоём. Потом - в отеле. Но туда, конечно, Корчному было очень непросто попасть: охраны больше, чем у Брежнева. И Карпов ни под каким предлогом не собирался оттуда выселяться, ну, в самом деле, с какой стати, ради их непонятных, неуместных и странных рандеву по ночам? Ну, и Корчной не был бы гроссмейстером, если бы не умел изящно управлять людьми, как фигурами на доске. И если ему надо было поставить королю мат, загнав того в угол, он непременно бы уцепился за любую возможность, чтобы добиться желаемого. И не ври, что тебя это не заводило в нём. Именно ведь это. Пока вы идёте наверх, ты снова вспоминаешь детство. В последнее время мысли о том времени слишком часто преследуют тебя, и не только из-за болезни отца. Ты вспоминаешь его ещё тогда, в Златоусте. Увидев Корчного в первый раз, ты понял, что это значит - быть лицом к лицу с чемпионом. Это тебе не гроссмейстер-учитель и не добрый папа. Он ведь не прощает, так? Ты тоже ему многое не простишь, например, это выбитое окно, ведь теперь в комнате просто собачий холод; такой, что у тебя зубы начинают натурально стучать, и ты поёживаешься, стараясь стать ещё меньше и тоньше, чем на самом деле. Он же стоит рядом с тобой, пафосно вскинув голову и глядя на тебя снисходительно, сверху вниз. - Как бы Вам не простудиться, Анатолий Евгеньевич, перед финальной-то партейкой. - Не переживайте, Виктор Львович, я туда хоть мёртвым приду. Если и Вы там будете, конечно. - Буду, не сомневайся. Корчной иногда переходит на «ты», - когда злится или прежде чем утягивает тебя к себе: поближе, в крепкие и уже такие знакомые объятия. Ты дышишь сдавленно, через раз, боясь, что он заметит, как ты дрожишь, и пускай это от холода, - чтобы он не думал, будто вызывает у тебя такие эмоции. Ты не планируешь отдать ему и пешки. Целуетесь вы на этот раз словно настоящие подростки, сталкиваясь зубами, слепо шаря руками по всем местам, до которых пальцы дотягиваются, но у Корчного это всегда получается лучше, ведь он уже запомнил схему атаки, разработанной специально для тебя. И ты чувствуешь, как сдаёшь позиции. Одну за одной. Когда стонешь ему прямо в губы и даже с закрытыми глазами знаешь, что если бы он смотрел на тебя сейчас, то победно усмехнулся бы. Или когда подаёшься всем телом вперёд, стоит ему сжать тебя посильнее за талию. Так же нельзя. Он просто втягивает тебя в игру, навязывая свою борьбу, а ты попадаешься на всё подряд, буквально в каждую ловушку, но ты, в принципе, и не против проиграть один бой, чтобы затем выиграть войну. Жизнь - это не игра, Анатолий Евгеньевич. Это куда сложнее. - Балашов, кажется, идёт, – шепчешь ты, когда он пытается уложить тебя на кровать. - Вы не умеете блефовать, товарищ Карпов. Ваш Балашов спит как пьяный прапорщик. Ты не успеваешь возмутиться, потому что его холодные ладони непотребнейшим образом забираются под твой халат, оглаживая бока и бегло пересчитывая рёбра. Ты же скинул целых пять килограммов, и теперь на твоих костях, наверное, можно как на струнах гитары играть. Какая чушь в голову лезет. Он видит, что ты отвлёкся, и целует снова, настойчиво, напористо, по-взрослому. Словно привлекая дополнительное внимание к себе. Это ведь ему и надо. Внимание. Он всегда хочет окружить себя чужими взглядами, мнениями, а потому с поводом и без идёт на рискованные шаги. Повеселить толпу или же сказать грубость в лицо высокопоставленному чиновнику - какой же это фарс всё-таки, Виктор Львович. Но он так любит это. А ты любишь это в нём. И круг замыкается в этой комнате, когда он по-привычному уверенно кладёт тебе руку в область паха, и ты выгибаешься ему навстречу, обречённо подставляясь под опаляющие укусы чужих зубов.

***

А утром в твою комнату заглянет как всегда растрёпанный и небритый Балашов, спросонья шмыгая носом подобно ребёнку, и недовольно окинет взглядом всё помещение. - Что это за погром? - Ночью кто-то окно разбил. - Ну, - Балашов еле сдержит бранное слово, - приплыли, называется. Пойду доложусь об этом нашим. Да пусть хоть решётки тут поставят, будешь как в темнице настоящей, - присвистнет он, - да-а, не соскучишься с твоим соперником. И ты знаешь, что Балашов почти как всегда окажется прав.