Сцены

      Свет. Первым, что Фири увидел, очнувшись, был свет. Он проникал всюду, слепил, даже сквозь закрытые веки, разъедал, как кислота, разум, прожигал насквозь тело. Холодный, безжизненный, слепяще-белый. Привыкнуть к нему было невозможно, смириться с ним — тем более. Ненавистный свет, уничтожавший всё, чего касался.       Нет, чушь, не в свете было дело. Фири просто хотел кого-то винить за то, что остался один, за то, что, даже замерзая, выжил в этой заснеженной пустыне. А свет… он привык к нему. Не сразу, но привык.       Правда, он всё равно слепил безжалостно, до тёмных пятен перед глазами. Обжигал, казалось, не меньше мороза, отражаясь от искристого снега. Подсвечивал гигантские глыбы льда, причудливой формы — те, словно светились изнутри, окрашивая окружающие снега бирюзовым сиянием. И, наверное, окажись тут в другое время жизни, Фири восхитился бы игрой многочисленных солнечных зайчиков, прыгавших повсюду благодаря небольшим полупрозрачным льдинкам, свисавшим с краёв некоторых глыб. Но там, за сугробами, покоились навек замороженные его корабль, команда и капитан.       Да, не свет причинял ему боль. Но именно он клеймом выжег воспоминания о холоде и одиночестве, которые останутся с Фири, как ему казалось, на всю жизнь.