Сцены

      Воняло кровью. Отвратительно, дурманяще, тошнотворно. Этот запах, сладковато-железистый, вопреки ожиданиям, оседавший солоноватым привкусом на губах, пропитывал всё вокруг. Стены дома, мебель, трупы, конечно же — ха-ха — и даже его самого.       Этот смрад преследовал его долгие-долгие годы, бесконечные лета, окрашенные алым ярко, словно в насмешку о почти забытом эпизоде из далёкого славного детства. Он ненавидел этот запах всеми фибрами своей давно сгнившей души, куском льда, что заменял в груди сердце. Разум, всегда холодный, сосредоточенный, не упускающий из виду ни одной даже самой незначительной детали, отторгал это грязное и пустое чувство, вызванное такой банальностью, как кровь. Но оно всегда было с ним, чувство. Всегда. С того самого момента, когда…       А впрочем, это было неважным.       Молодая девочка отползала от него, не обращая внимания на трупы своих защитников, даже цепляясь за них, чтобы продвигаться быстрее. И замирала в ужасе, невольно погружая пальцы в чьи-то скользкие внутренности, не замечая, что на ковровой дорожке оставляла за собой след собственной крови.       Она смотрела на него со страхом, отчаянием, ненавистью, словно пытаясь укорить белёсыми дорожками давно высохших слёз. Стремительно синевшие губы шевелились, будто посылая ему тысячи, сотни тысяч проклятий, и он ухмылялся криво (из-за шрама на лице), почти физически ощущая, как к миллионам других, оставленных напоследок его жертвами, добавляется ещё парочка.       А может, ему всё мерещилось, и девчонка просто умоляла пощадить?       Брата, не её. Она была уже мертвецом и не могла этого не понимать. Но всё ещё прикрывала собой, собственным телом, мальчика, давно переставшего даже всхлипывать от потрясшего его разум ужаса.       «Какой в этом смысл?» — вопрошал он у пустоты внутри в очередной раз, может быть, тысячный за целую вечность его не столь уж продолжительной жизни. И не о смерти спрашивал — в ней всегда был некий уродливый смысл — а о попытках от неё спастись. Она ведь, Вечная, всегда была рядом, то за спиной преследовала мрачной тенью, то стояла плечом к плечу, кровожадно скалясь в предвкушении новых оборванных судеб.       И остриё её косы — вот оно, у горла ощущалось могильным холодом.       Но девчонка отползала, сопротивлялась, будто всерьёз рассчитывая на чудесное спасение брата.       А вокруг и глухо, и звонко, раздавались оглушительные взрывы. Бум-бум-бум, — врывалось в сознание артиллерийскими залпами лживое и правдивое ощущение настоящей войны. Раздавались автоматные очереди, отсчитывая чьи-то мгновения перед неизбежным концом. Летели щепки, стёкла, пули, прошивая нарочечные, как иллюзия защищённости и бессмертия, тонкие стены смертельной дробью.       Она, «дробь», вспарывала ему форму, кожу, вызывая усмешку и ощущение рези по всему телу.       Плевать. Всего лишь царапины. От таких подохнуть зазорно.       Он сделал шаг, почувствовав давно натренированным инстинктом выживания более серьёзную угрозу, и ещё один. К девчонке. Игнорируя рухнувшую за спиной стену.       Особняк зашатался, задрожал от силы взрывной волны, привычно оглушившей на миг — его отряд заканчивал зачистку главного штаба мафиозной семейки, босс которой перешёл дорогу их нанимателю. Оставались дочь и сын того главаря. Те, что и были перед ним.       Пощада?       Его пощадили однажды, вырезав семью вот так же. Не милосердие проявили — как непременно заявил бы кто-то и заявляли многие, надменно, поучительно, с пафосом утверждая, что он попусту расходовал дар жизни. Нет, то была всего лишь трусость, слабость — преступная, непростительная, превратившая его смерть в дорогу жизни.       Той самой жизни, что отвратительно провоняла кровью тысяч других покойников — его жертв.       Нет, он знал, что для людей его сорта только смерть и была пощадой и милосердием. И наводя пистолет на дёрнувшуюся, шевельнувшую синими губами напоследок будто в крике девчонку, он безразлично щёлкнул курком, прежде чем нажать на спусковой крючок. Выстрел, всего один, заглушил ни с чем несравнимый тошнотворный глухой звук, смесь треска и хлюпа, с которыми пуля разносила черепную коробку. Голова… то есть её остатки, мотнулись от силы удара, впечатываясь в грудь пятилетнего малыша и медленно с неё сползая, чтобы повиснуть на шее.       Ребёнок смотрел в никуда пустым взглядом, наверное, просто давно свихнувшись от происходящего. Ещё дышал, но в плече уже расплывалось пятно его собственной крови, смешиваясь с серым веществом мозгов старшей сестры.       Наёмник, носочком ботинка, брезгливо сдвинул её труп с собственной дороги: он должен был удостовериться, что мальчишка сдох, а чтобы не тратить время на ожидание, можно было просто потратить пулю.       Новый выстрел раздался вслед за первым, покончив с семейством.       Металл пистолета приятно холодил грубую, покрытую шрамами, ладонь. Кровь, в основном чужая, неприятно пропитывала уже липшую к телу форму — сворачиваясь и подсыхая, она отвратительно стягивала кожу, оставляя за собой ощущение грязи, от которой ему никогда не отмыться. Зудели мелкие порезы. Особняк вздрагивал нервно от новых взрывов, как труп от посмертных спазмов…       Мелькнула, как пуля, шальная мысль о том, что, быть может, стоило бы задержаться в доме и быть навсегда похороненным под его развалинами, но… Но он был высокого уровня наёмником на поле боя, на войне, где такие мысли как раз и стоили драгоценных мгновений, от которых жизнь и зависела. И раз уж когда-то она стала даром — он не отдаст её без боя.       Прямо как та девчонка, что стала его предпоследней жертвой — однажды он мог оказаться на её месте.       Особняк взрывался за спиной, рушился, трещал, сгорая в огне, вместе с его ужасной историей и людьми. Мужики его отряда поздравляли друг друга с очередной удачной операцией — а заодно и с кругленькими суммами на счетах, сообщение о зачислении которых уже пиликнуло в кармане его форменных брюк.       Воняло гарью, кровью и палёной плотью.       И смерть торжествовала рядом с ними.       А перед внутренним взором шевелились синие губы девчонки, и разум вдруг разобрал слова…       «Умри», — беззвучно кричала она.