Они не поймут, когда он сойдет с ума

Эти каникулы не отличались от предыдущих: отец с мачехой собирались в город, чтобы встретить очередного постояльца на три месяца, а я опять перебирался со своими вещами в комнату для гостей, ведь та была меньше, что препятствовало работе начинающих исследователей. Хотя, я любил растянуться в своей берлоге голым с рыжим котом на холодном паркете в знойную жару, но отцу противоречить не стал. В другой комнате был тяжёлый ковер, который только собирал пыль, но зато приятно пах порошком для стирки. К нам приезжали только избранные, ведь отец не любил тех, кто относился к раскопкам, будто приехали поиграть в песочнице с лопаткой. Для него это было подобно искусству. Не хотелось бы упоминать типичную рутину, когда я брал ведро с водой и швабру, тряпку для пыли и лейку для цветов, распускающие свои бутоны в горшках на подоконниках. Это были типичные, но вкусно пахнущие фиалки. Наш дом был достаточно большим, чтобы через три часа у меня заболели спина и ноги, а голова болела от непрерывной уборки. Я уже отполировал всю горизонтальную поверхность всех комнат, даже чердак успел захватить, но не так хорошо, как остальные комнаты, ведь там хранятся банки для засола — всё же русская душа оставалась в нас, и старые вещи, которые были перевезены с Ростова. Я сел читать завалявшуюся книгу «Алхимик». Всё же это был прекрасный день для классики: солнце не пекло, что удивляло, ветер разносил аромат моря с нотками арбуза — наши соседи любили эту ягоду и даже зимой находили её, отдавая нам зелёные мячики. Пушистый кот изящно приземлился мне на живот, урча, разнося приятную вибрацию по всему телу. Я не успел прочитать и первую строчку, как судьба поставила свои условия, преподнося мне русского мужчину с золотой челкой и музыкальными пальцами, но это я узнаю буквально через пять минут. — Матвей! — Елена — жена моего отца Сергея, подошла к мягкому дивану, на котором я собирался почитать, — Помоги нам пожалуйста, — но завидя моё лицо, скрывающее гнев, присела на край, — Опять мы не дали тебе почитать? — кивок, — Прости, — я никогда не обижался на женщину, заменившая мне мать, я просто не смел сопротивляться её нежной улыбки и таким же рукам, которые легонько поглаживали мои плечи. — Если этот паршивец оправдает мои ожидания, то злиться я не буду и соберу засохшие цветы, — моя ладонь опустилась на голову кота. Не только у него есть валерьянка. — Хорошо, а если нет? — Елена сощурила глаза, будто лисица, а её рука уместилась под подбородком. — Тогда ты ведешь меня в театр, — немного нашего смеха и я уже встаю с моего ложа и направляюсь по тропике к калитке. Этот звонкий смех, доносящийся от машины, нужно было записать на диктофон или виниловую пластинку, чтобы засыпать с ним после долгого дня и просыпаться с первыми лучиками итальянского солнца. Я даже на секунду застыл где-то внутри себя, но мои ноги решили идти дальше. Это звонкое «тепло» разносилось по венам. Мне стало страшно, такое со мной было впервые. — Если честно, первый раз за границей. У вас здесь так чисто и гладко. Ах, прекрасно, — этот незнакомец вытянул свои руки, возвышаясь вверх, хрустя своими позвонками. Он стал ещё выше. Куда же ещё? — Мне рассказывал ваш коллега, что у вас проблемы с метафорами и пониманием некоторых слов, — отец разделял свои сигареты с гостем. Это обижало, мне не давали даже одну затяжку. — Пап, он имел в виду наш дом, — мне не хотелось разговаривать с отцом, но моё желание что-то подпортить лилось из меня словесно, — Нетронутое место грязными руками, грязных людей, — я открыл скрипучую дверцу, чтобы взять аж четыре сумки. И это на три месяца? — А в других странах он бывал много раз, посмотри на его брелки. — Смотрите, а коллега мой не промах, послал вам живой переводчик моих кроссвордов, — некий Александр, как сказал папа: «Мой помощник на ближайшее лето, Саша Шнайдер. Один из лучших в Санкт-Петербурге лаборантов». — Ага, — пока я нёс вещи, Елена покупала билет в театр. «Матвей, к нам приезжают из Москвы. Послезавтра ставят Достоевского». «Купи тогда мне водки. Эти русские, Teufel». Я просто ушёл на запах ягоды и моря.

***

— Высоцкий! Твои книги уже меня раздражают, — невыносимый физик, Леонид Анатольевич, уже неоднократно замечал, что Матвей водит глазами по строчкам нового произведения, а не по формулам на доске. «Я медленно шёл по песку. Эго ужасный русский акцент, когда он пытался говорить на других языках, вымораживал, его привычка расстилать под столом свои длинны ноги, задевая ими мои, разносила по моему телу импульсы неприятной, щекочущей нервишки ярости, но его смех… Всего лишь смешок с его уст, и я спокойно принимал его действия, со временем приходя к очередному раздражению. Шутка отца, его улыбка… Я не знал, что меня возбуждает смех, поэтому я пошёл на берег к Талии». — Можно я просто уйду тогда? — я перелистывал страницы, не обращая внимания на говор профессора, на устремленные на меня глаза однокурсников. — Закон Ома. «Талия увидела меня ещё тогда, когда я опустил ноги в остывшие камни около берега. Она словно бабочка пропархала ко мне в объятия. Я касаюсь и вижу её каждый день, но на протяжении семнадцати лет она знала, почему сейчас я держу руки вдоль своего тела, а голову умещаю на её загорелом плече». — Может спросите про Ньютона? Какой вам закон рассказать подробнее? — Высоцкий, — я навострил уши и оторвался от произведения, — Уходи давай со своими книжонками в твердом переплёте, а то я всё тебе объясню в переулке тёмной ночью, — смешок, Teuflisch lache. «…у меня эрекция на его смех и улыбку. Это похоже на болезнь. Нет, Мэт, это похоже на первую влюбленность». Саша вколол в мои вены самый сильный наркотик в мире. Давно, очень давно он сделал меня наркоманом. Сделал меня зависимым.

***

Я шёл по дороге, пропитанной дождем и берёзовыми листами с нотками промокшей коры, к которой через время прибавился запах чая и выпечки — Талия сидела за кассой в булочной, перечитывая названия выпечки. — Ты совершила огромную ошибку, когда подарила мне эту книгу, — я зашёл слишком грубо, я слишком грубо кинул книгу ручной работы девушки напротив, я слишком грубо начал плакать прямо на стойку. — Матвей, ты не считаешь, что как-то ты рано расстраиваешься. Сейчас только третье сентября, — подруга подняла моё лицо, пальцами вытирая солёные дорожки, но оторвалась от моего лица, когда машинка пропищала, что готова отдать горячий чай. — Рано? Как-то поздно я спохватился. Три года назад нужно было менять университет, — я почти залпом выпил кипяток со вкусом лимона. Через минуту я пожалею об этом. — Я писала книгу полгода, чтобы ты её прочитал и понял отсылки, мои намеки и советы, которые ты не хочешь слушать по поводу твоего ловеласа. — Море — это слезы? — кивок, — Хорошо. Тогда, кот понятно — моё чудо решила вплести в эту комедию, книга — библиотека в парке? — Да, решила напомнить, что ты чуть не сжёг её, — из-под витрины донесся приглушённый голос Талии. Мои глаза увлажнялись, но я продолжал думать. Моё горло горело, но я продолжал говорить. — Ага, а при чём здесь ненависть к русским? — Сашка тот самый русский мужлан, который. Ай! — кудрявая голова вылезла из прилавка, — чёртовы гвозди. В общем, твой Изумрудный город любит пить пиво и с костяшек кровь вытирать, а ты любишь читать книжки от АСТ и на немецком спорить со мной. Громкий выдох с моей стороны не обрадовал Талию, поэтому, взяв салфетку, чтобы перемотать кровоточащий палец, она достала телефон с открытыми контактами. — Я знаю, что являюсь твоим лучшим другом на протяжении семнадцати лет, но я устала готовить тебе чай и утешать тебя, — я уставился на неё своими мокрыми глазами на её лицо. Талия редко говорила серьёзно, обычно она всё переводила в шутку, — Звони ему с моего телефона, чтобы он не сбросил. Получи лучше кулаком в нос, чем принцессой сиди у меня в заведении, хотя я чувствую, что тебя поцелуют в твою кнопку, — она сняла фартук и вышла из-за стойки. Она направилась в подсобку. Я тоже ушел, оставив телефон в ящике около кофеварки. Найдет. Знаете, было неприятно, стыдно, уныло. Раздражало даже то, чего не существует, даже то, что я люблю большего всего. Хотелось порвать свою библиотеку, чтобы страницы вылетали из обложки; кота выпроводить на улицу, чтобы он не видел моего страдания из-за какого-то «бандита с золотыми руками и такой же шевелюрой»; выколоть себе глаза, чтобы не видеть эстетичные изгибы и прищуренные глаза; разодрать кожу, по которой текли жгучи слезы, чтобы не чувствовать на себе больше ссадин и взглядов дружков Златовласки, а самое главное — заткнуть уши, чтобы не слышать этот до ужаса прекрасный тембр, усмешку, грубые возгласы и ласковый, даже интимный шёпот, который слышали только его пассии верхом на его животе. — Матвей? — волнение за мальчика с голубыми глазами, рыжими волосами и острыми от природы скул? Этот запах мандарин, который витал в воздухе каждый раз, когда Саша надевал свою розовую толстовку. Я посмотрел в его глаза. Я увидел некий испуг. Пелена из остатков слёз мешала, но я чувствовал то, что не мог разглядеть. — Ты отродье самого Сатаны, который спустил на землю дьявола в твоём обличии! — я не контролировал свои слова, но мои эмоции взяли упряжку, контролируя мои возгласы, — Я бы убил тебя прямо сейчас, расколол бы твой череп и порвал бы тебе все голосовые связки! Я тебя ненавижу, также сильно, как перечитывать «Белые ночи», каждый раз, превращая тебя в Анастасию, — я падал на колени в грязный асфальт. Честно, было всё равно, что обо мне подумают люди, проживавшие в доме, простые прохожие и предмет моего воздыхания. Лёгкие горели от недостатка воздуха, на моих щеках оставались ожоги от солёных дорожек, а колени кровоточили, ведь падать я решил не на перину, а на острую дорогу. Скорее из меня выходили бесы, те, которые три года зарождались во мне, те, что не давали спокойно жить, думать, даже читать — все главные герои в романах превращались в высокого парня. Я даже не почувствовал, что парю над землей. Только знакомы аромат, который приторно впитывался в мою кофту я вдыхал, будто кислород из кислородной маски. — Глупый, самый глупый человек, которого я люблю.

***

— Температура высокая, но всё хорошо при таких обстоятельствах. Пусть отлежится немного, пьёт горячий чай желательно с имбирём или лимоном. Крепкий он у вас, скорее из-за стресса хандра, студент как ни как. — У меня, мой… Врач усмехнулся, пока я тихонько посапывал, чувствуя на себе тяжесть одеяла и чего-то колючего на ногах, скорее вязаные носки. — Рыжик, проснись, нужно горячего попить, — я почувствовал его холодную ладонь на моём лбу, — Давай, потом опять ляжешь спатеньки, — открыв свои глаза, будто поднимая тяжёлую глыбу, я увидел его нежно-зелёный и губы в узкой полоске. — Ты решил меня убить? — Знаю, нежность с моей стороны выглядит, будто подарок тебе на годовщину твоей влюблённости, но, благодаря Талии, ты не умираешь в агонии, а пьешь чай. Давай поговорим позже, у меня неистовое желание тебя согреть своими длиннющими руками. И я усмехнулся в кружку, чувствуя поцелуй в кончик горячего носа.

***

— И знаешь, это очень красивая, но смазанная история. Удивлён, что наша судьба как-то переплелась с новым и странным сюжетом, — я обвил руку своего Саши, посмеиваясь над тем, что он не мог засунуть ногу в скользки от воды тапок. — Согласен, но, во-первых, у нас годовщина, поэтому твоя головушка подкидывает идеи, но всё равно ощущение, что ты вспомнил всё вспышками, деталей вообще нет, хотя, твоей фантазии хватит, чтобы расписать сновидения на три тома, — ноге не суждено было попасть в обувь, ведь доберман опередил хозяина, хватая сланец в пасть, — Плуто! — Конечно, и мои книги станут очередным бестселлером для подростков, — и в очередной раз рука с золотым кольцом гладит мою щёку, а губы оставляют нежный поцелуй на солёных губах, — Я уже написал страниц двадцать, мой персонаж только заселился в общежитие. — Ты как Толстой. Но я всё равно прочитаю по-тихому, пока ты будешь спать, а потом сделаю вид, что ничего не знаю. Хорошо, что я согласился на предложение твоего отца, чтобы помочь ему в раскопках. — Хорошо, что ты тогда пришёл на пляж, выхватывая у меня кусок арбуза.