То, что зовется искусством

— Отведете взгляд в сторону, и я уйду. Скажете хоть слово без моего разрешения, и я уйду. Будьте послушным, mon cher. Я ведь знаю, что Вы можете.       У Онегина дыхание сводит от властного, непривычного для ушей, но такого восхитительного тона. Верёвки, связывающие его руки, слегка натирают запястья, но это такие пустяки, что будь у него в шкафу пособие жесточайшей военной артиллерии, единственным вооружённым человеком в этой комнате оставался бы Ленский.       Ленский, который взирает на него сверху вниз и ухмыляется так хищно, так по-блядски, что всё мироздание мужчины раскалывается сначала пополам, а потом рассыпается в крошку. Шоколадную, которую любит Володя. — Вы мне так нравитесь, так нравитесь, Евгений… — признаётся юноша, но вопреки своим сладким речам надавливает каблуком чёрных лаковых шпилек на выпуклость в области чужого паха и удовлетворенно ловит каждую реакцию на алеющем лице возлюбленного.       Он кусает губу, кокетливо подмигивает и с заботой поправляет упавшие на лоб мужчины кудри. Все его движения, мимика, слова — опьяняющая пытка, по вкусу напоминающая конфеты с вином, подаренные коллегами на день рождения.       Жар расплывается по всему телу, когда Ленский вторую ножку — в одном лишь чулке — изящно закидывает ему на плечо. Евгений улавливает аромат новой качественной ткани, и его сотрясает оттого, насколько Володя сейчас прекрасен: в этом шёлковом платье, в этих кружевных длинных перчатках, утонченно облегающих его худые бледные руки, в этих чёрных чулках и о, боже, в этих дорогущих шпильках, которыми, если обидеть владельца, можно лишить себя глаза. Евгений не хочет лишаться глаз, но если эта картина с этим Ленским — горячим, изысканным, будоражащим разум — будет последним, что он увидит, то так тому и быть. — Вы так прелестны с этого ракурса, Евгений. Ах, видели бы Вы себя моими глазами, — мальчишка поддевает кончиком ступни, там, где под кружевом чулок скрываются напедикюренные пальчики, его подбородок и властно приподнимает, устанавливая зрительный контакт.       Вселенная рушится, а вместе с ними и совесть и беспричинная любовь к полному доминированию. Евгений всегда был тем, кто смотрит сверху вниз, кто притягивает за бёдра, дает ласки и командует. Все его принципы и привычки летят с огромной высоты прямиком в пропасть, пробивают дно и растворяются то ли в бокале шампанского, то ли в его собственной крови.       Так и хочется ответить: «Видел бы ты себя моими глазами, дар речи потерял бы», — но говорить запрещено, и всё, что Онегину остается, так это смотреть, наблюдать и любоваться живым произведением искусства, которое сошло откуда-то, куда обычному человеку никогда не выпадет шанс попасть.       Что ж, видимо, Онегин везунчик.       Он шумно сглатывает, всеми фибрами тела ощущая, как температура в комнате поднимается до метки сто плюс, и не может даже прикрыть бугор в области ширинки. Володя смотрит именно туда, а Евгений смотрит на Володю — взгляд отводить нельзя, поворачиваться в сторону нельзя, даже лишний раз моргнуть уже преступление. — Это пистолет в Вашем кармане, или Вы просто рады меня видеть? — бесстыдно лукавит Ленский.       У мальчишки очень аккуратные ноги. Он сам очень аккуратный, миниатюрный, по-девичьи тонкий, в некоторых местах угловатый, но оттого не менее очаровательный. Обворожительный. Предел всех онегинских мечтаний и даже больше. Искусство. Новая галактика. Соткан из звёздной пыли и переплетений солнечных лучей. Прекрасен.       Прекрасен до позорной дрожи в пальцах, до румяных щёк, до возбуждающей тесноты там, внизу, до охрипшего от покорности голоса, до желания стоять на коленях до тех пор, пока не скажут встать, до ярчайших искр перед глазами, которые пеленой обволакивают способность лицезреть и делают образ литератора более… фантастичным.       Каблук впивается прямо в пах: страшно вдохнуть лишний раз. Страшно нравится. До ужаса. До осознания ситуации и принятия того, что всё это — вовсе не противно. Не противно послушно целовать чужие лодыжки, не противно языком обводить каждый пальчик, а потом вести все выше, вылизывая кожу через слой ткани, не противно быть таким, какой он есть. — Вы чудесный, Евгений.       Если Володя называет его чудесным, то пусть мнение целого мира катится далеко и надолго прямиком туда же, где разбилось собственное, некогда презирающее подобную любовь «Я». — Вы так очаровательны.       Ленский опаляет дыханием его лицо, слегка нагибаясь навстречу и разводя ноги так широко, что у Онегина невольно щемит в груди: не сломается? Глаза в глаза. Так близко, что с ума сойти можно. Так близко, что аромат парфюма въедается в ноздри и дымкой ударяет в голову. Так близко, что кровь в жилах стынет. Ближе. Слаще. Твёрже. — У Вас такое эстетичное лицо. Мечта всех художников и фотографов. Эти скулы, веки, брови… Вам наверняка часто говорили, что Вы красивый, я ведь прав? — Ленский щурится и будто бы задумывается о чем-то. — И правда. Ваше лицо просто шикарное. Глаза в глаза. Взгляд отводить нельзя. Говорить — тоже. Близко. Близко. Близко. Володя ехидно улыбается, прежде чем обхватить мужчину обеими ладонями за щёки и выпалить: — С удовольствием бы объездил его.       А затем впиться в чужие губы с таким напором, что у Евгения сердце, кажется, на какое-то мгновение остановилось. Шумный звон заполнил собой пространство, и от приятного шока мурашки побежали по спине, от спины к шее — кадык характерно задергался — от шеи к груди и вниз, вниз, вниз. Туда, где тесно. Туда, где хочется коснуться.       «Хочешь, но не по-лу-чишь» — всем своим видом твердит Ленский. Прям по слогам, с жаркой юношеской наглецой, которая присуща либо пофигистичным хулиганам, либо таким же бесам, как и он: те, кто днём носят свитера по колено и строчат любовную лирику, ночью облачаются в шёлк и показывают эту самую любовь так, какая она есть.       Володя целуется хорошо. Даже слишком для восемнадцатилетнего студента-первокурсника, чей самый жалкий опыт был на помидорах да персиках, а самый жаркий с ним — двадцатишестилетним молодым человеком, который не должен был давать слабину чувствам к одному поэтишке с факультета литературы, но дал. И слабину чувствам дал и просто дал…       Они целуются, не закрывая глаз, и этот зрительный контакт, натянувшийся наэлектризованным проводом между ними, пронзает насквозь в самое сердце, ударяет таким возбуждением, что все вокруг меркнет в раскатах ослепительной молнии.       Ленский отстраняется первым и вновь возвышается над подчинённым мужчиной. Он галантно присаживается на широкую постель позади себя, опираясь руками о матрас, и, сверкая глазами, стягивает вторую шпильку. Евгений сглатывает. Боже.       Никакой Боже уже не поможет в этой ситуации. Онегин, конечно, неверующий, но после смерти явно попадёт в ад, и даже не удивится, если подземным царством будет заправлять этот чертовски привлекательный, съедающий его целиком дьявол. Бес. Иуда. — Будьте таким же хорошим мальчиком и дальше, — сладко выдыхает Володя, запрокидывая голову назад, точно в экстазе, — приступайте, mon cher.       И Онегин приступает: он двигается чуть ближе и, подцепив зубами ажурную ткань чулка, тянет вниз со всей осторожностью, лишь бы не порвать. Всё ещё смотрит на Володю, видит его искрящийся восторгом взгляд, слышит, как бьётся сердце, и не понимает, чьё именно.       Он будет хорошим. Будет самым прилежным, самым послушным, самым лучшим для него. Он ни за что не разочарует и обязательно получит похвалу за свои старания, ведь награда, что ждёт его, бесценна — сидит сейчас перед ним, томно дыша и главенствуя.       Запах мальчишечьей кожи оседает внутри черепной коробки не хуже афродизиака, и мужчина желанно втягивает носом пропитанный этим ароматом воздух.       Онегин покрывает поцелуями оголенную кожу на стопах, выцеловывая каждую косточку, каждый пальчик, каждый выступ, и поднимается всё выше, влажно и трепетно касаясь губами, буквально поклоняясь этому телу и его обладателю. Володя запускает пятерню в его волосы и ощутимо сжимает у самых корней: — Вы, кажется, позабыли условия.       Евгений растерянно смотрит в чужие глаза, к счастью, не находит там и намёка на злость или брезгливость, но замечает, как те превращаются в чёрные космические дыры: смелее прыгай, только скафандр не забудь. Возможно, он ему и не понадобится, ведь если Ленский прыгнет следом, ему уже ничего не поможет — они оба растворятся в этом тёмном бескислородном небытии, наслаждаясь друг другом в последние мгновения их жизни. Володя сто процентов присосется к его губам. Евгений же сто процентов будет им поглощен. — Отвели взгляд. Ай-ай-ай, — покачал головой юноша, — и что же нам теперь делать? Не подскажете?       Онегин готов был вечность смотреть на эти сложенные домиком брови и поджатые в трубочку губы. Очарование пылает ярче лагерного костра, построенного из досок и лесных обрубков. Володя обожает лагерную тематику, но сам он сделан — нет, сотворен — из акварельных линий, звёздных океанов и самых-самых радужных стихов. Этот мальчик — реальное воплощение неземного. Он смесь дьявольских искушений и райских островов наяву. — Я буду наказан? — осторожно спросил Евгений. — Что? — Я буду наказан? — Нет, я слышал, что Вы сказали, но разве я разрешал открывать рот?       Ленский зажал его голову между своих бёдер, и Онегин сглотнул: такими бёдрами можно расколоть дыню или арбуз, но если это будет его жалкая голова, то пусть, ладно, это самая лучшая смерть, которую только можно себе представить. — Сразу два нарушения. Ну что за нелепости… Ленский стискивает его волосы и приподнимает на себя, спускаясь рукой к шее. — Мы ведь договаривались… Оцарапывает ногтями чуть выше кадыка и своими чудными пальцами сдавливает под самым подбородком. — А Вы… — Я.       Он не дышит и наблюдает за тем, как округляются чёрные дыры, а затем загораются долгопериодичными кометами и искрятся так, что ослепляют не только самого Евгения, но и его вселенную, которая рушится, падает, разбивается и рассыпается в шоколадную крошку. — А… Я понял, — улыбнулся Володя, кивая своим же домыслам, — специально бунтуете?       Он мягко смеётся, но вопреки этому напрягает бёдра так, что его звонкий смех звучит для Онегина, как что-то невообразимо далёкое. Как звуки других планет и разговоры их жителей.       Мужчине кажется, что он спит, а сон этот так сладок, что просыпаться не хочется. Он желает занырнуть прямиком под шёлковый подол платья, но пока просто смотрит. Он мечтает оказаться ещё ближе, но пока только смотрит. Он лелеет мысль проникнуть вовнутрь, прижаться щекой к его бьющемуся сердцу и, закрыв глаза, слушать этот заколдованный марш, ритм которого до острой пульсации в висках знаком. Но он только смотрит, не в силах пошевелить головой, и задыхается.       У них разница в возрасте восемь лет. Ленский только родился, когда Евгений пошёл в школу, и ему же было десять, когда Онегин получал аттестат. Но сейчас эта разница стирается в жалкое ничто, осыпаясь шоколадной крошкой на подложку десерта, коим сегодня является он сам. Казалось, это Владимир — весь такой желанный, пленительный, душераздирающий — должен был быть главным блюдом этим вечером.       Евгений тоже так думал. Но Ленский — который пиво в первый раз попробовал, когда Онегин заканчивал бакалавриат — бес, что днем ярко улыбается всем преподавателям и коллекционирует вырезки из журналов и газет со всякими цитатами, а ночью забирает всё без остатка.       Потом ему разрешают маленькую шалость, и Евгений все же пробирается под самую юбку, утыкается носом в чужой пах и, когда слышит сладостный стон сверху, начинает отдавать сполна. — Ах, Евгений, Евгений, Евгений… — хвалит Ленский. — Я Вас люблю, — признаётся Ленский. — Вы самый чудесный, — тепло шепчет Ленский.       И Онегин уплывает, теряется в собственных чувствах и ощущениях, заблуждается меж пространств реальности и сна, забывается, тонет и заново взлетает высоко-высоко, а потом падает вниз, так быстро, что все внутренности подпрыгивают вверх тормашками, и грохается то ли в соленую водную гладь, то ли на раскаленный песок. Не разобрать…       Мужчина чувствует, как пальцы в его волосах сжимаются, заставляя вобрать горячую плоть до конца, и от этой пышущей юной власти хочется сойти с ума.       Евгению даже чуть-чуть жаль, что он не может сейчас поднять глаза вверх и взглянуть на лицо Владимира, чьи зрачки безбожно закатились под самые веки, а губы приоткрылись, выдавая самый разнообразный спектр удовлетворительных звуков. Симфония, ей-богу.       Когда Владимир опрокидывает его на спину, как бы говоря лечь, Онегин лишь восхищенно моргает и наблюдает, как в почти что замедленной съёмке парень переступает через него в районе груди и вновь взирает сверху вниз. — Милейший ракурс. Вы и впрямь с любого угла прекрасны, Евгений. Сердце заходится грохотом. — Но раз уж Вы осмелились нарушить правила, знаете, что за этим следует? Ох, да, Онегин знает.       И когда Ленский обвязывает снятый чулок вокруг его глаз, а второй — засовывает ему в рот стороной, которая раньше обтягивала мальчишечье бедро, Евгений почти что слышит крик своего накаленного возбуждения. Восторг пробирает до самых пяток. И вопреки всему Владимир не уходит, также нарушая данное прежде слово. Ситуация приняла немного другие обороты, но кому какое дело, верно? Ведь они оба именно этого и добивались.