Дом – это то, что после дорог

Хорошо-то как, думает А Ву, откидываясь на меховое покрывало и блаженно закрывая глаза. Позади осталась долгая дорога домой: они ведь даже не отдыхали почти, до отдыха ли тут, когда под ногами все еще – вражеская земля? Кое-кому нашлись кони, детей посадили в повозку, остальные шли пешком – но никто не жаловался. Совсем без остановок все же не вышло: измученные пленом люди не выдержали бы, да и князю эта вылазка в Хулань досталась нелегко. Кто посторонний и не заметил бы, но А Ву знает мужа слишком хорошо. И на первом же коротком привале она берет его за руку и спрашивает мягко: сколько ты уже не спал? Пару дней всего, отмахивается Сяо Ци, да я привык же, ты не беспокойся. Нет уж, говорит княгиня, пойдем-ка со мной. Она уводит его на край их временного лагеря, садится прямо на прогретую солнцем землю и прислоняется спиной к пустой сейчас повозке. Князь молча опускается рядом, укладывает голову ей на колени – и засыпает, кажется, едва успев коснуться их затылком. Пальцы одной руки переплетены с ее пальцами, под ладонью другой покоится меч – вот все у них так, вздыхает А Ву, разглядывая нахмуренное даже во сне лицо мужа. Вечно у них любовь рука об руку с войной. Позже в ее памяти этот путь сольется в один бесконечно долгий день, наполненный свистом ветра, мерным перестуком конских копыт, скрипом колес – и заунывной руганью захваченного в заложники Хэлань То. А еще – звоном стали у ворот Ниншо: они ведь едва не погибли в шаге от дома, и кое-кто ранен серьезно, но лекарь сказал – выживут, и А Ву верит ему. Но мало довести людей до крепости, их еще и устроить надо. И княгиня говорит мужу: ты иди, я тут справлюсь. И Сяо Ци, благодарно кивнув ей, уводит своих генералов. А Ву еще успевает услышать, как кто-то из них произносит имя Хэлань Чжэня, и князь в ответ роняет скупо: мертв. И что-то такое звучит в его голосе, что больше никто не задает вопросов. Они уходят, а княгиня остается во дворе – командовать солдатами и прислугой. Раненых уже унесли, а вот остальных освобожденных пленников нужно первым делом накормить, потом дать им возможность вымыться и сменить одежду, а после устроить на ночлег. Хорошо, думает А Ву, что казармы в Ниншо большие, места всем хватит. И она сама садится за походный стол и делит с этими людьми трапезу, пока солдаты таскают и греют воду, отгораживают полотнищами места для помывки. Служанки стопками носят одежду: мужскую, правда, и женщинам она великовата, не говоря уж о детях, и малышня щеголяет много раз подвернутыми рукавами и штанинами. И это очень трогательно и немного больно: как жаль, что им пришлось пережить такое, и хорошо, что теперь они в безопасности! Малютку Циньчжи княгиня забирает с собой. Отмыв ее как следует, заворачивает в один из своих халатов, относит в свободную комнату, оставляет с ней служанку – приглядеть. И только потом уже, искупавшись сама, добирается наконец-таки до своих покоев. И повезло еще, что кое-какая одежда у нее тут осталась, не то пришлось бы тоже в солдатское наряжаться… Она едва не засыпает в ожидании, но слышит знакомые шаги – и поднимается навстречу. Князь успел уже омыться и переодеться в чистое, и непросохшие волосы его не собраны в обычный узел, а свободно лежат на плечах. И он устал, конечно, и ему бы выспаться сейчас, но княгиня видит глаза мужа – и это как будто шаг из прохладной тени под яркое полуденное солнце. Точно так же он смотрел на нее за миг до того, как впервые поцеловал – и какой уже тут сон, когда от одного взгляда разливается огонь в крови… Ему хватает пары шагов, чтобы оказаться рядом – и Сяо Ци развязывает ей пояс, снимает ее одежду, скидывает свою. И обнимает так крепко, что А Ву всем телом чувствует его. Надо же, мелькает знакомая мысль, он ведь мужчина, да и крупнее намного, но тела их подходят друг к другу, словно искусный мастер нарочно сотворил их такими. Он гладит ее тяжелыми горячими ладонями – отгоняя усталость, распаляя страсть. Целует с отчаянной жадностью, словно возвращая ее себе после всех этих долгих месяцев, словно заявляя каждым поцелуем: моя! И А Ву отдается ласке: раскинувшись на ложе, разведя колени широко и бесстыдно, потому что перед ним – можно. И стонет уже в голос, когда муж склоняется меж ее бедер, накрывает губами налитые желанием складки, раздвигает их языком, умело и нежно. И всей крепости ее, наверное, слышно – а и ладно, смущаться она будет утром… или не будет, слишком уж счастлива княгиня, что муж ее жив и вернулся. Она совсем на грани уже – и Сяо Ци это понимает, и выпрямляется, мазнув по ее животу чуть влажными волосами, и вдвигается в нее, заполняет собой. Берет, как привык – глубоко и сильно, так, что искры вспыхивают под сомкнутыми веками. А Ву бьется под ним, и царапает его плечи, и кричит, кажется – и муж вторит ей долгим хриплым стоном, и с неба над степью сыплются звезды. *** Обычно Сяо Ци помогает ей одеться, сама-то А Ву после соития с ним способна только лежать и разнеженно улыбаться. Но сегодня князь укладывает ее, обнаженную, на себя, не глядя находит сложенное у изголовья одеяло, накидывает сверху. И замирает, обеими руками обняв ее. – Ты ни о чем не спрашиваешь меня, – прижавшись щекой к его груди, тихо произносит А Ву. И чувствует, как едва заметно вздрагивают его пальцы на ее плечах. – Если захочешь рассказать, – помолчав, говорит Сяо Ци, – я выслушаю тебя. Если не захочешь – никогда ни о чем не спрошу. Ты жива, и ты со мной; этого мне достаточно.