Тот пацан на букву А

      Я обхватываю разбитыми губами фильтр сиграеты и затягиваюсь. Горький дым дешевых папирос противно обволакивает рот, гортань и, наконец, лёгкие, даря пьянящее и такое желанное облегчение. Выдыхаю глядя в смотрящие на меня с презрением голубые глаза отца. И ухмыляюсь. Губами шевелить больно, конечно, но терпимо.       — Арсений, ты снова меня разочаровал, — плюет в ответ на мою ухмылку отец.       Я молчу. А что говорить? Снова извиняться? Виноват, знаю. Виноват, что полюбил! Виноват в том, что полюбил взаимно! Я не знаю как так вышло!       — Я позвонил доктору Андреенко, — отец встает с кресла и садится на корточки напротив меня, а я давлюсь дымом, кашляю так сильно, что на глазах выступают слёзы, — он готов тебя принять, сын.       Отец, похлопав меня по плечу, отошел к окну.       — Мы вылечим тебя.       Я обливаюсь холодным потом словно мальчишка, сигарета падает из рук и продвигает линолеум съемной кравтиры, но мне нет до этого никого дела. Я не хочу снова в психушку!       — Мне тридцать восемь, — бесцветным голосом отвечаю я, зная, что говорить это бесполезно. Я много раз пытался донести до его сурового характера, что это не лечится, но разговор всегда заканчивался побоями и психушкой.       В общей сложности в психиатрической лечебнице я лежал пять раз. Пять! Как меня допустили до работы с детьми? Связи отца. Я лежал в частной клинике под чужим именем и фамилией, с выдуманными диагнозами и лечили меня запрещенными методами. Вплоть до пыток на электрическом стуле. И из-за чего? Из-за моей ориентации. Я гребаный гей!       Свою первую любовь я не помню. Помню только, что мне было лет тринадцать и мы с тем парнем даже не до конца осознавали, что именно делали. Нас просто тянуло друг к другу и однажды нас застали за дрочкой друг другу. Тогда я впервые ощутил на себе все прелести розг и уколов нейролептиками.       Вторая любовь случилась в семнадцать. Он был студентом второго курса, мы познакомились в компании общих друзей. Я восхищался тем какой он взрослый. Влюбился по уши и как последняя бездомная псина, которую поманили коркой червствого хлеба, побежал к нему домой, когда он вдруг обратил на меня внимание. Кто же знал, что он заснимет наш интим на видео... Тогда я, как та бездомная собака, которой дали надежду, но прямо перед носом закрыли дверь теплого подъезда, ощутил всю боль предательства. Тогда отец настоял на том, чтобы ко мне применили методы пожесче. Шрамы от ремней на запястьях до сих пор напоминают мне о методе "клин клином вышибает." Меня тогда поимел чуть ли не весь мужской персонал больницы. Было больно и унизительно, но и это "помогло" ненадолго.       Третья любовь была случайной, лёгкой, мимолетной. Курортный роман. Мне было двадцать три и мы с семьёй поехали в Турцию. Тот турок был чертовски горяч. Воспоминания о наших ночах помогли выжить, когда я сидел в подвале той самой больницы без еды и воды. Рассказывал крысам о том как мой горячий принц страстно стонал и выгибался подо мной. Им, крысам, судя по маленьким крысятам, вскоре появившимся в противоположном углу, мои рассказы нравились.       Четвёртый мой роман и романом не назвать. Так, секс без обязателств. Он был женат. Общество не любит таких как мы — неправильных, невписывающихся в рамки нормы, с отклонениями. Поэтому он и женился. Нас, целующимися в машине, застала его жена. Чувствую ли я угрызения совести? Возможно. И лечение электрическим стулом я заслужил.       Пятый... Романа не было. Не было и предпосылок к сексу. Просто однажды мы с моим коллегой Пашкой напились на корпоративе, а потом проснулись в моей постели. Голые. Думали, что это такой розыгрыш коллег, но у него очень сильно болело ТАМ. Мы никогда не вспоминали этот эпизод нашей жизни. Тем более и вспоминать было нечего. Тогда меня закадировали.       Шестой. Нынешний. Парнишка на букву А. Я недостоин произносить его имя, но буду помнить до конца жизни. Он мой ученик.       Я вел английский у второй группы и вообще не знал о существовании этого зеленоглазого чуда. Никак иначе, кроме как чудом это лопоухое сокровище не назовёшь. Он такой... Словами не описать какой! Неудивительно, что, когда забол учитель их группы, я на первом же уроке заметил его. А он меня. Совру, что не помню как у нас все начиналось. Я, словно маньяк, помню чуть ли не каждую минуту проведенную с ним!       — Арсений Сергеевич, значит, — сказал тогда он, уверенно ухмыляясь. Это я уже потом узнал, что эта альфа-самцовость напускная, а тогда я аж сел на стул и не знал как реагировать. Он мне потом долго напоминал пародируя мою ратсерянную физиономию, а я делал вид, что обижался и потом, когда он начинал извиняться, целовал его. У него губы самые нежные из всех, что соприкасались с моими. Поцелуи самые вкусные и желанные.       А наш первый поцелуй случился в подъезде, где мы любили вместе курить. Мне бы, как взрослому, его осуждать, но я был счастлив украсть у обстоятельств минтку другую с ним. Мы сидели на лестнице, он, как всегда смеялся над какой-то моей тупой шуткой, я смотрел на него и вдруг как молнией озарило — хочу поцеловать. И поцеловал. Когда я отстранил я он выглядел настолько растерянным, что я начал извиняться, но оказывается он боялся, что ужасно целуется. Я убедил его в обратном снова поцеловав, но уже "по взрослому."       Первый секс был внезапным и совсем не запланированным, но от этого не менее шикарным. Я тогда лежал в ванной и искал порно. С несовершеннолетним спать я не собирался, но природные желания никто не отменял. Особкнно после таких горячих поцелуев. В дверь позвонили. Чертыхаясь себе под нос, я кое как обмотавшись полотенцем вышел в коридор, со злостью открыл дверь и чуть не заехал ей по лицу Ему       — Я тут книгу пришёл от... — парнишка запнулся на полуслове, пробежался по мне взглядом и я, черт чозьми, увидел как его светло-зеленый оттенок темнеет по мере опускания взгляда, а когда натыкается на мой полувозбужденный член, медленно поднимается назад и встречается с моими, я уверен, тоже потемневщими от возбуждения глазами, мне сносит крышу. Я хватаю его за грудки, затягиваю в квартиру, хлопаю дверью и впиваюсь требователным поцелуем в его губы. А он совсем и не против, помогает раздевать себя, скидывает такую ненужную сейчас футболку, позволяя рассмотреть и расцеловать каждый сантиметр его торса. Запрокидывает шею и громко стонет, когда я нахожу очередную эрогенную зону. Шипю и кусаю его в плечо, когда чувствую его руку на своем члене. Боги, это было настолько желанное прикосновение, что я готов был кончить только от этого! Но я его не разочаровал в тот вечер. И мальчишка почти сорвал голос от стонов и криков моего имени. Как сейчас помню его "Арс! Арс! Арс, пожалуйста ещё!"       Естественно мы встречались тайком, но шило в мешке не утаишь и первым обо всем узнал его отец — полицейский. Мне разбили лицо и завели уголвное дело за растление малолетних. Не смотря на то, что парнишке было уже семнадцать. Я знал, что виноват и на допросах просил лишь одного — не наказывать мальчишку. Ведь это я взрослый! Я один виноват. Он ни при чем. Его отец на меня тогда странно посмотрел и больше на допросах не появлялся. Потом меня неожиданно выпустили. Я обрадовался тому, что отец мальчика принял наши отношения, но, когда увидел встречающего из СИЗО уже своего отца, понял, что ошибся.       — А ему семнадцать, — с таким же презрением ответил мне отец.       — Как он? С ним все нормально? Его не наказали? — Я боялся раньше спрашивать о нем. Боялся услышать что-то плохое и специально тянул до последнего. До момента, когда отец сам решит о нем заговорить.       Родитель смерил меня подозрительным взглядом, но на вопрос ответил:       — Жив. Здоров. Они переехали в другой город. Не скажу в какой, — отрезал он, видя мой загоревшийся взгляд. — Даже не думай его искать!       А я и не думал пока ты не сказал. Хотел, чтобы пацан забыл меня, жил себе счастливой жизнью, а теперь найду. Найду и больше никуда никогда не отпущу. Ты будешь моей последней любовью, пацан на букву А.       Только для начала мне надо сбежать из психушки.