Однажды в декабре

незнакомцы в ночи переглядываются, гадая в ночи, есть ли шансы, что мы будем любить друг друга еще до окончания ночи.

На улице еще темно, морозно и тихо — обычно так всегда зимним утром. И снега ночью навалило едва не по колено, что даже пройти трудно, пока не протопчут дорожки. В желтом свете фонарей сверкает иней, расползшийся по веткам деревьев, и его бы рассмотреть, задержаться, но сегодня был самый типичный рабочий понедельник, а значит время спешки. Люди, придумавшие открывать магазины в семь — настоящие изверги, думает Олег, отпирая входную дверь, и звоночек на ней приветливо бренчит. Он шмыгает покрасневшим носом, потирая заледеневшие ладони, и зажигает свет в простеньком тесно-заставленном помещении — небольшая пекарня на углу. Подрабатывать здесь казалось Волкову вполне приятным вариантом спасения своего финансового положения в предновогодний период, особенно если не распыляться на празднование. Выпечку, конечно, он всегда про себя критиковал — ну кто валит столько сахара в песочное тесто, а в плюшках еще и крем невкусный. Но в остальном здесь было вполне приятно, даже стояла маленькая елочка за прилавком, играла рождественская музыка и гирлянда под потолком переливалась разноцветными огоньками. Все еще горячий свежий хлеб разлетается в первый же час, когда пекарня наполняется ранними постояльцами — их прибавилось с приближением праздников. А пройти мимо аппетитного аромата свежих мучных изделий — то ещё испытание. Олег отпускает несколько куда-то отчаянно торопящихся человек прежде, чем под «strangers in the night» видит его — размеренно скользящего мимо стеллажей, словно вырванная из зарубежных фильмов картинка. Слегка растрепанные, рыжие, почти солнечные волосы, которые совсем не под стать суровой русской зиме. Длинный бежевый тренч очерчивал стройную фигуру и придавал ей ещё большей грациозности. Багет чудной посетитель нашел лишь дважды обойдя зал, что подтверждало — он был тут впервые. Такого бы Олег точно запомнил. Этот некто определенно умел чувствовать затылком, потому что он вдруг оборачивается и смотрит на Волкова таким невозможным проницательным взглядом, что пробирает тут же. Смешанные ощущения ползут по коже, пробираясь по ребрам к грудной клетке то ли опаляющим жаром, то ли липким холодком. ...и с кунжутом. Молодой человек, вы меня слушаете? — из момента вырывает теряющая терпение женщина с тошнотворными духами, но Олег еще несколько секунд ощущает на себе чужой взгляд — его бесстыдно рассматривают. — Извините, — раздается у левого плеча, как только сменяется песня, —не могли бы вы помочь мне с выбором? — мог бы — думает Олег, угадывая обладателя голоса с первых слов — мог бы что угодно, только постойте здесь еще минутку. — Я не большой ценитель сладкого, оттого мне трудно определиться. Вот эти, — мужчина снимает черные кожаные на вид перчатки и кладет их у края прилавка, кивком головы указывая на плюшки из витрины, — что вкуснее? Вблизи Олег разглядывает россыпь бледнеющих веснушек на остром носу, щеках и — совсем немного — на веках, а глаза оказываются ясно-голубыми, даже синеватыми, словно и в природе подобных не существовало. В смысле, не только глаз, а людей таких вообще. Волков зависает — не выспался что ли. — Ни то, ни другое, — вдруг честно отвечает он. Влетело бы за такое. Рыжий удивленно вскидывает брови, заинтересованно качнув головой — ответ его явно позабавил. — И какие тогда мне бы понравились? — Мои. Звучит контрастно, даже немного дерзко на фоне трогательно-потерянного выражения лица, будто Волков работает здесь первый день. Но его плюшки и правда лучше, куда мягче и ароматнее, а еще готовятся всегда с душой. Вырвалось просто. Мужчина, кажущийся старше его самого всего на пару лет, похоже, не принимает это за наглость, потому что вдруг издает смешок и расплывается в очаровательной улыбке, такой несвойственной зябкому будничному утру. И что-то уже собирается ответить, как звонок телефона отрезвляюще возвращает в реальность. «Спасибо» — проговаривает он одними лишь губами, спешно оставляет купюру больше нужного за багет и, задержавшись взглядом на мгновение, оставляет Олега растерянно смотреть вслед. Понедельник больше не кажется таким уж заурядным. Лишь спустя пару часов Волков обнаруживает забытые у кассы перчатки, которые неожиданно дарят надежду, что их обладатель вернется до конца смены. Но этого не происходит. Отчаянно оправдываемое простым интересом желание преследует Олега весь день, пока он не сдается и не просит свою совсем юную сменщицу Леру об одолжении — в случае чего вернуть вещицу рыжеволосому владельцу с выразительными голубыми глазами. Валерия удивляется лишь на короткое мгновение — к чему ей столько подробностей, но сразу же отмахивается — кто этого Волкова поймет. Дома о загадочном госте почти не вспоминается: на фоне шумит телек, пока Олег развешивает потрепанную прошлогоднюю мишуру и готовит им с Ирой — его почтидевушкой — что-то перекусить. Так ее окрестил Вадик еще пару недель назад, когда на очередных посиделках девушка отчаянно жалась к Волкову в попытках согреться и тот по-киношному героически пожертвовал своей кожанкой. С тех пор они с Олегом часто проводили время вместе, держались за руки и типа, ну... целовались однажды под кино. Ира была хорошей и понимающей, а им просто удобно вот так — вроде тот самый возраст, все дела. Вадик вчера спрашивает про секс совершенно недвусмысленно, залпом допивая остаток пива в банке — может оно и было причиной сегодняшнего помутневшего сознания, а Волкову как-то... не по себе. Ему странно представлять это с Ирой, да и в целом представлять. Поцелуи, касания, признания в любви — все это вызывало в основном лишь равнодушие, не сопоставимое с тем, что говорили его друзья и что показывали в кино, как бы он ни старался разобраться в себе. Видел, как пацаны из их компании сосались за игрой в бутылочку, совсем не пытаясь скрыться за этим вот «фу, заставили», задумывался о всяком, но никак не находил себя. Мобильник звенит неожиданно, когда Олег уже в одиночку почти засыпает под новогоднюю передачу на первом канале. Он глупо смотрит несколько секунд на незнакомый номер, а затем быстро принимает вызов. — Алло? — Здравствуйте, вы не давали своего номера, но мне удалось добыть его у вашей коллеги, — на том конце можно расслышать приподнятые нотки в голосе. — Забытые вчера перчатки мне, как обладателю «выразительных голубых глаз», любезно вернули. Олег пораженно молчит несколько секунд то ли от неожиданного звонка, то ли пристыженный прямолинейностью — Валерия заслужила серьезный разговор. Потому собеседник сам решает продолжить диалог: — Я хотел бы вас отблагодарить и позвать на ужин, — из игривого тон становится более мягким и таким располагающим. — Ничего не подумайте, — подумайте, — просто добрые поступки не должны оставаться незамеченными. Застает врасплох. Машинально отойдя подальше от шума телевизора, Олег опускается на кухонный табурет и растерянно смотрит в стену. Даже манера речи у звонящего совсем другая — шишка какая-нибудь или деятель искусства. Куда там Волкову. — Да... не стоит, правда, — отвечает негромко, задаваясь вопросом, почему этот звонок вообще его так сильно заботит. — К тому же, я помню заявление, что ваша выпечка куда лучше той, которая в пекарне. Это ли не отличный повод? Вот же лис, подловил. Волков окидывает взглядом свой свежий лимонный пирог — Ира не трогала, снова на диете, и глубоко вздыхает, находя себе, как он думал, прекрасное оправдание. Да и к чему оно, если это лишь благодарный ужин и Олег не прочь его принять. — Тогда я буду рад. — Прекрасно, — в трубке слышно какое-то копошение, — я пришлю вам адрес в смс, обсудим дату и время. Меня зовут Сергей, кстати. Уголок губ сам по себе немного ползет вверх. — Олег. — Буду ждать встречи, Олег. Раздается короткий гудок, но Волков не спешит убирать телефон, он лишь вновь прокручивает в голове собственное имя, в этот раз звучащее по-новому. В квартире просторно, приятно пахнет цитрусами и повсюду расставлены живые цветы — какая-то необычная для с виду простой питерской квартиры особенность. Но Олега больше заботит отсутствие любых новогодних украшений в двадцатых числах декабря. Не успел — поясняет Сергей, вешая верхнюю одежду на плечики и, извинившись, суетливо исчезает за одними из дверей. Волков чувствует себя странно: чем больше он думал, тем больше подтекстов находил в происходящем, но сил упираться внезапным желаниям у него становилось все меньше. Сергей не вызывал в нем тревоги, но вызывал волнение — приятное, непонятно покалывающее на подушечках пальцев, и интерес стремительно брал верх. На стенах в прихожей висело несколько картин, словно сошедших с музейных выставок, в красивых витиеватых рамках. Принявшись их рассматривать, Олег не сразу замечает беззвучно подошедшего сзади хозяина квартиры. — Красиво? — Волков наблюдает, как Сергей, сложив руки за спиной, бегло осматривает свою небольшую коллекцию, остановившись взглядом на том же полотне, что и Олег. — Это «Весна» Боттичелли — реплика. В других комнатах тоже есть. В неловкой паузе смотрят друг на друга дольше нужного. — Мне больше эта нравится, — Олег кивает на висящий в углу пейзаж мрачного бушующего моря, мазки на волнах которого выступали слегка рельефно. Если присмотреться, из черни воды словно просматривались какие-то очертания, что дарило работе свою изюминку, скрытый смысл. — Эта? Сергей как-то неопределенно отводит взгляд, словно удивившись простому ответу, и Волков теперь решает сам закончить неловкую паузу — он-то в искусстве этом совсем мало понимает, наверняка ляпнул глупость. — А чем вы занимаетесь, если не секрет? — Ты. Давай на «ты»? — следует лишь одобрительный кивок. — В основном я организовываю выставки, помогаю связывать продавцов картин с покупателями, могу оценить стоимость или найти подделку и все в таком духе. — Ничего себе... — с удивленным выдохом говорит Олег. — Я совсем не разбираюсь. — Зато выпекаешь весьма недурно, судя по запаху, — Сергей расплывается в улыбке, когда ему взволнованно вручают позабытый пакет. От него так приятно веет корицей и цедрой. За столом Олег с аппетитом уплетает явно заказанную где-то еду, не обронив ни слова. Он может только задерживать короткие взгляды на уткнувшегося в свою тарелку Разумовского — уловил фамилию в случайно подслушанном обрывке телефонного звонка. Рассматривает его при другом освещении — это кажется важным процессом, ведь под меняющимся светом Сергей выглядит совершенно по-разному. Например, сейчас из-за падающих на спину лучей приглушенных ламп он казался куда более домашним и простым, чем в ярком коридоре. Уже не элегантный точеный искусствовед, а просто… Сережа — мягко и тепло. Сережа в свободной, расстегнутой на две пуговки рубашке, с неуложенными волосами и слегка робкими движениями. Из-за этого Олег периодически подлагивал — переставал есть и утыкался в манящего человека напротив. — Не вкусно? — Нет, я… — Волков вдруг встречается с пытливыми глазами и, по правде говоря, паникует. — Где тут можно отлить? — отлить, блять, — прокручивает в своей голове. Эти стены и слов таких не слышали, гений. — Слева по коридору, — уже поднимаясь слышит Олег и от стыда тут же сбегает подальше из кухни. Так и не видит, что Сергей сдавленно хихикает в кулак, провожая его глазами. Квартира не была слишком большой, но планировка старинного здания слегка путала новых гостей и Олег не был исключением. В поисках нужной комнаты он успел бегло рассмотреть необычные винтажные детали интерьера и случайно забрести в узкую каморку. Там были холсты, измазанные и незавершенные, много красок и кистей, а на мольберте стояла почти законченная картина зимнего пейзажа с необычными большими воронами, несущими огонь — мистика. Волков с восхищением всматривался в заснеженные ветви деревьев — так он сам рисует! Казалось, впервые Олегу было понятно то внимание, которое люди уделяют искусству, когда он представлял пыхтящего над новой работой Сергея. Весь измазан краской и усиленно хмурит брови — ему это так шло! Прощались без толики неловкости, оба расслабленные несколькими бокалами красного полусладкого, с развязанными под конец вечера языками. Оказалось, у них больше общих вкусов, чем можно было подумать. Например, старые фильмы и нездоровая любовь к цитрусовым, а еще схожий жизненный опыт — интернатовское прошлое. Наговориться все не могли. Олег неуклюже шнуровал свои ботинки, пока Сережа ловил его под руку и хохотал так, что хотелось вечность ломать комедию, лишь бы слышать его еще. — … и он просто взял меня на слабо, Вадик тот еще шутник-манипулятор, — Волков выравнивается и смотрит в Сережины глаза. — Ну а я че, я полез! Хорошо, что лед был подморожен как надо и я не искупался в Неве прямо под бой курантов. Сережа снисходительно качает головой и поправляет волосы — жарко стало, щеки разгорелись все. — А мне нечего рассказать... я всегда скучно праздновал как-то. Гринч, одним словом. — Это который зеленый такой? — Олег издает смешок. — Ну, надо возместить тебе праздничное настроение за все года тогда. — И ты знаешь как? Волков действительно озадачивается вопросом, прекрасно понимая, что сейчас вершится какой-то важный момент. Сергей смотрит почти насквозь, его бы поблагодарить и уйти, но: — Знаю! Есть у меня идейка, но до вечера среды я работаю. — Тогда, — Разумовский довольно прикусывает губу, — я зайду после, идет? Время до среды еще никогда не тянулось так невыносимо долго. Дома Олег лежит на диване с руками за головой и смотрит на свою скромную, но уютную елочку. Когда от Иры ему приходит сообщение «так мы в пятницу на выставку?» он чувствует себя обманщиком. Ничего такого не случилось, но ведь, если быть до конца честным, Волков за трое суток думал о Сергее больше раз, чем об Ире за все время их знакомства. У него было не так много опыта, чтобы судить происходящее, но и игнорировать его Олег не мог, потому, когда оставленная без ответа девушка звонит ему, разговор начинается сам собой. — Ты как-то иначе звучишь. — Да я… хотел как раз поговорить, — Волков шумно вдыхает воздух, — Ир, а мы с тобой... — Я поняла, Олеж. — слышно, как она делает тише телевизор. — Сама обсудить хотела. Мы изначально с тобой вели себя скорее как два закадычных друга, нежели как пара, не так ли? — Угу, — груз с плеч стремительно падает. Ира действительно потрясающая. — Да и никогда официально не начинали встречаться, это все Вадиковские шутки, — они оба посмеиваются в трубку. — Мы не друг друга, Олеж, мы чьи-то. Долгая пауза только подтверждает преследующие мысли, заставляя их признать. — Но в галерею сходим? — Конечно! — девушка восклицает и начинает тарахтеть чем-то, явно прижав телефон к уху. — Кто ж еще тебя на такое потянет и не даст кровные билеты просрать. Олег соглашается и мысленно ее благодарит. Им обоим так было нужно. Беспощадно расползшееся по шерстяному свитеру пятно от крепкого эспрессо кажется настоящей катастрофой — Олег все утро перед сменой глядел в зеркало, стараясь сделать свой внешний вид приятнее, надушился даже, а теперь вот... Хотелось произвести хорошее впечатление, особенно после смс-ки «Вот бы насмотреться на тебя в этот раз». Вообще, их небольшая переписка началась в ту же морозную ночь после ужина. Олег онемевшими пальцами набирал ответы, пока ждал автобуса, и по-идиотски улыбался в телефон. Через экран все шло куда проще, даже почти не думалось о любых отягощающих нормах. у тебя классные веснушки — надо же, я думал, ты пялился на волосы — они тоже классные. Когда дверь звякает после перевернутой таблички «закрыто», Олег тут же выглядывает из-за стеллажей, лишь успев погасить основной свет, и весело тянет: — Вам что-то подсказать? В проходе появляется укутанный в длинный шарф Разумовский в свете одних только гирлянд — так на него Олег еще на смотрел — он заразительно улыбается лишь уголками рта и подходит ближе. — Боюсь, если здесь нет того восхитительного лимонного пирога, что я пробовал несколько дней назад, то мне вряд ли удастся сделать выбор, — звучит лукаво, но тут хоть на кресте клянись. В душе Олег ликует, пока запирает магазин и они вместе направляются вперед по заснеженной улице. Его готовка и так обычно всем нравилась, но от Сергея слышать было особенно приятно. Последний с удовольствием поддерживает диалог, но лишь до того момента, как они приходят к назначенному месту. Взору открывается большая площадка, вся украшенная яркими гирляндами, по периметру установлено множество маленьких домиков-ларечков с самыми разными сувенирами, напитками и едой, а в центре виднеется каток с высокой елкой по центру. Это была новогодняя ярмарка, музыка лилась тут из всех углов и пахло приятно разными пряностями, но беспокоило другое — количество людей. Не то, чтобы Сергей не свыкся с ними за время организации различных выставок, но и сказать, что мог расслабиться в подобных местах было трудно. Но он ничего не говорит, решая подождать. И, к собственному удивлению, очень скоро забывает о напряжении, потому что Волков без лишнего стеснения берет Сережу за запястье — тут потеряться на раз-два — и таскается так все время. Это создает чувство контроля над ситуацией, а старательные попытки Олега все показать и удивить так греют душу, что местами забывается смотреть на что-то еще, кроме точеных черт лица. Когда в последний раз кто-то так старался для него? Сергей ловит эту атмосферу — украшенные деревья, горячий глинтвейн, повторяющиеся из года в год песни; он глядит Олегу в затылок — внутри так легко и... счастливо? Еще в интернате Разумовскому было понятно, что его мало привлекал девичий стан, в студенческие годы он впервые попробовал завязать отношения. Но попытка была столь же неудачной, как и последующие — гормоны обманчиво слепили перед настоящей картинкой. Искусство было главной страстью и убежищем для Сергея, он мог часами, неделями и месяцами пропадать в нем, потешаясь лишь флиртом и недолгосрочными симпатиями, а когда наступал период выгорания — как сейчас — становилось совсем в тягость. Свои картины он признавал с переменчивой терпимостью, то подавая на выставки, то разрушая многочасовой труд. Второе случалось чаще. Но тогда, в коридоре его дома, Олег, сам того не зная, похвалил именно Сережино творение. Это так сильно в Разумовском отпечаталось, словно он нашел того, чьему взору рисовал, для которого все предназначалось. Глупо — это лишь одно предложение, но не зря ведь с первых минут в маленьком кондитерском магазинчике Волков так сильно его взволновал, а потом засел в голове. — Олег, — Сережа перестает идти, тем самым давая знак остановиться, — я хотел сказать... помнишь, ты рассматривал картины у меня дома? Та с морем — моя и... — А я потом понял, — Олег улыбается, склонив голову на бок. Из его рта вылетают клубы пара и нос краснеет на морозе. — Случайно увидел комнату, где ты рисуешь. Мне честно-честно так понравилось. Разумовский больше ничего не говорит, только блестит глазами-полумесяцами, выглядывая из шарфа по нос. Они гуляют еще от силы полчаса, но мерзнут до невозможного, что даже сквозь желание продлить момент терпеть трудно. Хотели на каток, но Сережа говорит, что совсем уже ног не чувствует, поэтому, купив пару красивых елочных игрушек — повесишь у себя, когда дом украшать будешь, направляются домой по пустой парковой дорожке. Под ногами выкатанный гололед, который даже посыпать не успевали. Приходится идти медленно, шаркая ботинками, но никто и не против. Разговоры кончаются и хочется просто молчать вот так, вдвоем. Но Разумовский этот план ненароком обрывает, вдруг смачно подскальзывается и летит назад на спину, едва не угревшись головой, а Олег в попытках его поймать падает следом, ровно рядом с Сережей. Лежат несколько секунд, пялясь в заснеженные ветки, и вдруг начинают громко хохотать эхом на всю улицу. — Ударился? — поборов отдышку, спрашивает Олег. — Нет, — врет Разумовский — спина щас отвалится. — А ты? Олег выдыхает, развернув голову, и смотрит как-то особенно — на ресничках и выбившихся из-под шапки рыжих прядях снежинки не тают, губы от холода потрескались — красивый весь, но так и с простудой слечь можно. — Тоже в норме, — Волков поднимается, подавая руку. — Давай, надо домой греться, сам говорил, что замерз. Сережа смотрит недолго, хватается за руку и прямо с этого положения утыкается ему в объятия. — Спасибо, — он жмурит глаза, чтобы не пожалеть раньше времени, — за отличный вечер. Олег долго не отвечает, у него загрузка прямо на лбу серым колесиком крутится, если бы увидеть можно было, а затем слабо кладет подбородок на чужую макушку. Вот, оказывается, почему говорят, что пора волшебная. Галерея битком набита посетителями — Олег не ожидал подобного спроса, он даже с трудом улавливает Иру из толпы. Она в красивом длинном пальто, останавливается почти возле каждого экспоната. Тут были не только картины, но и другое современное искусство, которое с трудом давалось Олеговому восприятию — вот если сюда повесить море или зимний пейзаж. Они собирались уходить через пару минут, но, раз уж Олег попал в какой-то наивный новогодний фильм, события должны происходить по классике жанра. Да и виной всему, скорее, никакая не судьба, а затупившая сообразительность Олега — где еще мог организовывать выставки молодой художник, как не в недавно открытой галерее современных искусств. Голос Сергея звучит за спиной приглушенно, но Волков сразу улавливает нервозные нотки и напрягается всем телом. — Я пообещал вашу картину другим людям, они внесли предоплату и... — Разумовский делается еще тише, завидев гостей выставки, отходит в сторону к окну, — и я внес ее за организацию мероприятия. Вы не можете так меня подставить... Разумовский устало выдыхает, положив трубку — бесполезно. Олег невольно вникает в слова, засматриваясь на Сергея в строгом фиолетовом костюме, и тот, почувствовав чужой взгляд, встречается с Волковым глазами. Он растерянно стоит первые несколько секунд, а затем слабо улыбается и подходит. — Олег? Не ожидал тебя увидеть здесь, я же не говорил, где... Просиявшее всего на мгновение лицо снова теряется, уследив фигуру девушки за Олеговой спиной, и тот даже не успевает что-то сказать — ты в порядке? я могу чем-то помочь? пожалуйста, не переживай, ты с этим справишься, я... — Вот ты где, — Ира осторожно кладет руку на крепкое плечо и выглядывает из-за него. — Ох, здравствуйте! Олеж, я подожду тебя в холле, пока ты поговоришь с другом. Она коротко улыбается Сергею и исчезает за углом. Олег даже не смотрит ей вслед, только на бледного Разумовского, и понимает, как это выглядело. — Я... — Прости. Я, вероятно, неправильно трактовал наше общение, — чувствуя себя пристыженным, Сережа быстрым шагом покидает холл. Тем же вечером на два звонка от Олега никто не отвечает и тот не решается лезть. Одновременно все словно рухнуло на Разумовского, он пытается справиться с рабочими вопросами, но никак не может остудить ум. Сережа чувствует себя полным идиотом — сначала думая, что нафантазировал себе лишнего, а потом, когда получает ряд смс: Олег 21:20 «я случайно услышал, что произошло. попробуй продать пару своих картин, они потрясающие!» «я не подслушивал, честно» «если ты из-за Иры, то она моя подруга» 23:46 «ты правильно все трактовал» «как с тобой у меня в первый раз» За окном началась настоящая грозная вьюга, что не мешало многим выбираться в полупустые магазины за несколько часов до Нового Года. Олег вяло возился с тестом — отвлечься хотя бы на готовку казалось для него единственной хорошей идеей. Вадик с Ирой все звали к друзьям, как обычно, все клубнично — тянет Вадим в трубку, но Волкову сейчас этого вот клубнично не хочется от слова совсем. Да помолчи, — шепчет где-то рядом Ира — ему там кто-то нравится, говорю тебе! Олег шикает и отключается — не может же он быть таким очевидным, Волков сам себя не понимает, а тут кто-то... На фоне старый романтический фильм, от которого тошнит еще сильнее и ясно становится — совсем загнался. Там говорят какие-то мотивационные штуки, мол, год надо начинать с чистым сердцем, самое время сказать все недосказанное, бла-бла. Ну а Олегу этого и достаточно, он правда отпустить не может — уж лучше разобраться разом. Стучится в знакомую дверь с еще горячим пирогом подмышкой, весь снегом засыпанный — тут пока доберешься. Сережа открывает с первого звонка почти сразу. Он, по правде, сидел над телефоном вторые сутки, стараясь что-то написать, но, чем дольше молчал, тем сильнее охватывал стыд. Кому ты такой переменчивый сдался? Видимо, кому-то таки. — Что ты... — Разумовский удивленно хлопает глазами, смотря на покрасневшего от мороза Олега, но быстро приходит в себя и делает шаг в сторону. — То есть, проходи. Волков топчется у порога — осыпавшийся снег непременно станет лужей, и идет следом за Сергеем. В этот раз квартира выглядит совершенно иначе: все вокруг украшено по-новогоднему и с особым его вкусом, а в самом центре елочки в гостиной висят те самые игрушки с недавней ярмарки. Невольно Олег даже улыбается слегка и встречается взглядом с голубыми глазами. — Я без приглашения, но... — он вытягивает пирог впереди себя и яркий запах корицы раздается вокруг. — Мне кажется, нам надо поговорить. Сейчас. Сережа чуть ежится, благодарно забирает бережно упакованную выпечку и виновато опускает глаза. — Я глупо повел себя, прости, — снова кусает губы. — Все пошло наперекосяк и я был на эмоциях, но потом сделал, как ты сказал. И, представляешь, купили целых две мои картины! Они все покрыли. — Это же замечательно! — вмиг забывается Волков и расплывается в своей самой искренней улыбке — Сережа насмотреться не может. — Я так за тебя рад. Квартира Разумовского была украшена еще вчера, но по-настоящему уютно стало лишь сейчас, с Олегом. Он был той самой недостающей все время частью, каждое общее воспоминание казалось теперь завершенной картинкой и становилось даже страшно — без него теперь как? Но молчание расценивается иначе. Олег, переминаясь с ноги на ногу, чешет затылок. — Я... пойду, наверное, уже почти полночь, — мало ли, какие планы — думают оба. На это Разумовский только кивает, сдерживая желание — останься, ну, останься и не уходи больше. Он задерживается в комнате, даже не провожая — ком к горлу. На несколько минут воцаряется грузная тишина и вдруг снова слышится уже второй хлопок двери — забыл что-то? Сережа едва успевает выйти в коридор, когда Олег быстро пересекает порог и, приблизившись вплотную, хватает Сережины щеки обеими руками. — Поцелуешь меня? — выдыхает в губы. У Сергея сердце заходится бешено, он смотрит круглыми глазами так, словно увидел самую лучшую из картин — и правда, а потом отвечает на вопрос. Целует глубоко и жарко, пытаясь остаться тем чувством в Олеге, осесть на задворках его сознания, ласкает языком небо, прихватывает губу — зацеловать бы его до смерти, залюбить. От гирлянд падают тусклые блики, руки Разумовского обвивают чужую шею, он жмется к телу и запускает пальцы в загривок, почти чувствуя нирвану от нехватки кислорода. Олег отвечает. До остатка и без тормозов, закрывает глаза и выбирает быть ведомым собственными желаниями. И он вдруг находит все, видит искры под закрытыми веками, чувствует их покалывания на кончиках пальцев. Хочется касаться Сережи везде, хочется на него смотреть, его слушать, ему говорить, с ним быть. Так раньше не случалось. — Почувствовал что-то? — горячо шепчет Сережа, едва отстранившись. — Все. — И я тоже. Они сталкиваются губами снова — хотелось так сильно, до подгибающихся пальцев на ногах. Когда ладони Разумовского скользят по Олеговой груди, желая дотронуться где-то изнутри, Волков перехватывает их и сплетает пальцы. Он причмокивает губы прежде, чем разорвать поцелуй, но остается все так же близко — носом к носу. Обоим жарко. Сережа переводит взгляд на часы — там 12:03, уже первое января, и снова смотрит на Олега самым ласковым из всех возможных взглядов. — С Новым Годом.