Этим вечером они будут вместе

В актовом зале галдела толпа — мальчишки, девчонки и взрослые, собранные в одном помещении создавали неописуемый шум, в котором было очень сложно разобрать происходящее. Но знающие без труда бы определили, что это так шла подготовка к Новому Году. По всему залу разбрелись дети разных возрастов, разбитые на стайки. Младших девочек определили в снежиночный конвейер — они стригли, нанизывали на ниточки или несли к окнам бумажные снежинки. Мальчишки приклеивали их к окнам и стенам или отдавали старшим, стоявшим на стремянках. Они лепили на скотч или привязывали их к старым пыльным люстрам, на которые забрасывали еще и выцветавшую мишуру, уже непригодную для украшения зала. Мальчишки из средних классов (и девочки, которым удалось не быть задействованными в других группах) таскали стулья из классных комнат. Почти в самых дверях между двумя пятиклассниками разразилась дуэль на учительских указках, вокруг них собралась небольшая толпа зевак. Учителя были заняты. Два физрука — оба мужчины в теле и в возрасте — таскали попеременно коробки и стулья. Старый трудовик (всем известно, что он был военным в отставке) лишь командовал всеми, кого видел. Учительницы носились с гирляндами, мишурой и ёлочными игрушками к стоявшей в углу зала ёлке. Еще утром её внесли в зал физруки со старшими парнями и новость об этом облетела все этажи, заглянув в каждую комнату, в каждую спальню, в каждый кабинет. Вокруг неё теперь толпились старшие дети, которым доверялось держать в руках такую важную вещь как стеклянные игрушки. Их подсаживали на стремянки, воспитательницы им подавали гирлянды и ленты. У окна, опершись спиной о подоконник стоял Колян — старшеклассник, мечта каждой девчонки, красавец-баскетболист, два метра ростом с «гагаринской» улыбкой. В руках он вертел старую звезду — красную, с хрупкими лампочками внутри. Он явно был горд тем, что именно ему доверили такое важное дело, как венчание ёлки звездой. Или же он просто ломал комедию и красовался перед обступившими его старшеклассницами — все, как на подбор, красавицы — с длинными ресницами, в коротких юбках, с блеском на губах. На сцене рядом стоял хор и, под аккомпанемент расстроенного фортепиано, на котором играла учительница музыки, нескладно, шумно, громко напевал распевку. За ними — у самой стены сцены — несчастные, запряжённые в театральное представление «Новогодний Золотой Ключик». Парни, таскающие декорации туда-обратно; две младшеклассницы, дерущиеся за право унести в подсобку посох Деда Мороза; девчонки в юбках из белой тюли, репетировпвшие без музыки танец Снежинок, сталкиваясь из-за нехватки пространства на сцене; актёры, забывающие свои реплики; кричащая учительница литературы, декларировавшая им Пушкина так громко, что слышно было даже на другом конце зала: — Еще ты дремлешь друг прелестный! –протяжно, на распев, закрыв глаза, с каким-то трагичным подвывом скандировала она. Так стихи рассказывать могли только учительницы литературы «старой школы» — так, будто не о красоте зимы шла речь, а о чьей-то печальной кончине. Превращение трепетного стихотворения о зиме и деревне в панихиду даже приносило ей какое-то удовольствие. Понять, почему ей нравился этот напускной и неуместный трагизм не мог никто, особенно десятиклассники, обступившие её и совершенно не заинтересованные в этом балагане. Она театрально приоткрыла глаза, поправила спадавшую с плечей шаль, запутавшиеся бусы и оглядела слушателей — а где Разумовский? Он должен быть здесь, он должен был рассказывать стих, где этот бездельник? — вскричала она, оглядывая весь актовый зал. Его рыжую макушку она бы вычислила без труда — такова специфика старых горгулий. Дети по всему залу обернулись, но найти знакомого или незнакомого Разумовского не смогли. — А разве они не ушли за стульями, Ольга Владимировна? — ляпнула невпопад одна из двух, дравшихся за посох, девочек — Дура, какие стулья, если за ними восьмой «А» убежал? Они точно в подсобке, за гирляндами ушли — притопнув ногой и задрав вздёрнутый носик ответила другая, не выпуская посох из рук. — Мне казалось, они сказали, что пойдут за скотчем и ножницами в учительскую — пробурчал кто-то из ближнего к ним ряда хора, за что почувствовал на себе испепеляющий взгляд учительницы музыки и тут же отвернулся. — Они за швабрами пошли, технички же просили — громко, развязно, брякнул голос Коляна, обнимавшего двоих девчонок из толпы, стоявших с ним. — Простите, они? — Ольга Владимировна хоть и была учительницей литературы, но 2 + 2 сложить умела. Быстро пробежав глазами по толпе вокруг и совсем далеко от неё она, раскрасневшись, прошипела — Вот паршивцы, моя бы воля… доберусь я до этих хулиганов! Несколько человек прыснули, не сдержав смешка, а Ольга Владимировна, поправляя спадавшую шаль, помчалась куда-то прочь из зала. — Пора, красавица, проснись — рядом с лицом Серёжи раздался тихий шёпот и он приоткрыл глаза, сладко зевнув. В толпе и шуме было тяжело находиться, поэтому они с Олегом ушли далеко от этого гвалта и заперлись изнутри в каком-то классе. Они сидели на широком деревянном подоконнике спутавшись ногами, лбами припадая к холодному стеклу. Серёжа, не спавший всю ночь, в попытках сделать одновременно все дела, быстро отключился и Олег терпеливо дожидался, когда пройдёт достаточно времени, чтобы тот немного выспался. — Пушкин? Ты серьёзно? — лениво улыбнулся просыпающийся Сережа, часто моргая, будто пытаясь стряхнуть остатки сна с ресниц — Еще одна репетиция с этой Гингемой и я пойду сжигать все томики Солнца Русской Литературы из нашей библиотеки — улыбнулся он, театрально пародируя голос учительницы. — Совесть не замучает за такой вандализм, Серый? — Олег толкнул своим коленом ногу Сережи. — Ты — моя совесть, Волков. Как сверчок для Пиноккио…ну, или Буратино. Почему вообще они решили ставить Золотой Ключик на новогоднем утреннике? Мне теперь эти Мальвины и Пьеро, в исполнении сонных пятиклашек, тоже в кошмарах сниться будут… Олег хмыкнул, смотря куда-то за стекло окна. Туда, где начинавшаяся метель наметала сугробы из сотен тысяч крохотных блестящих снежинок. — Хреновая же у тебя совесть, раз эта роль именно моя — буркнул он, потерев затекавшую шею. — Совесть не выбирают, Волче. Ты — моя, я — твоя. Кому ж мы еще сдались? Последние слова звучали как-то горько, но правдиво. Кому еще они нужны, если не друг другу? Вот именно. В их годы мечтать еще положено, но верить даже не в сказки, а откровенную ложь — глупость, которую они не могут себе позволить. Олег смотрел на Серёжу. На его потускневшие от нехватки витаминов и после недавно перенесённой ангины волосы, отросшими прядками спадавшими на лицо, и на побледневшие от недостатка солнца веснушки, на то как уголки потрескавшихся губ сползли вниз. Предновогодняя тоска, гора ответственности и непонятная тревога сопровождали Серёжу уже несколько месяцев и с каждым днём он лишь больше мрачнел. Конечно, какие-то личные проблемы какого-то десятиклассника не волновали никого — ни учителей, словно озверевших под конец учебного года и выдававших контрольную за контрольной; ни руководителей коллективов, всячески пристраивавших всех детей в подготовку к предстоящему празднику. Волновало это только Олега, который видел как под глазами Серёжи залегают всё более заметные синяки; который замечал, как он начинает меньше есть и больше питаться всякими перекусами, которые только Олег ему таскал и которые совершенно нельзя назвать полноценным приёмом пищи; который каждую ночь слышал разговоры Сережи во сне, будил его от ночных кошмаров. Сейчас он выглядел усталым, потускневшим, измотанным, от этого становилось по-детски обидно. Олег неловко опёрся рукой о подоконник и протянул руку к волосам Серёжи, убирая их за ухо. Тот лишь медленно перехватил его руку и соединил их ладони. Они посмотрели друг на друга. В классе было тихо, только ветер завывал в щелях старых оконных рам, и сумрачно — свет они не включали, а набирающая силу метель значительно снижала видимость снаружи. Кажется, если бы не свист разгулявшегося ветра, они могли бы услышать как сильно бьются их сердца сейчас. Старые кроссовки неловко зашуршали по деревянному подоконнику с облуплявшейся краской. Пальцы Олега перебирали волосы Сережи, он смотрел на них сосредоточенно, даже слегка хмурясь. Сережа сплел их пальцы и прижал руку Олега к своей щеке. — Что ты делаешь? — прошептал Олег, не глядя на него, а лишь продолжая всматриваться в его волосы — что мы делаем? — он перевёл взгляд на Сережу и сердце пропустило удар. — Не знаю — так же тихо ответил Сережа, придвинувшись ближе, так чтобы прислониться к нему лбом, и прикрыл глаза. В коридоре послышался громкий топот каблуков и звон связки ключей, заставивший отскочить их друг от друга так быстро, что откалупывающаяся от подоконника краска с треском повалилась на пол. Они резко спрыгнули с подоконника, сердца отбивали набат. Олег, испуганно смотрел на дверь, за которой раздавался лязг ключей –"Не сюда, не к нам, не зайдёт» — бились мысли в его голове. Он почувствовал руку Серёжи в своей ладони, перевел на него взгляд. В замочной скважине поворачивался ключ. –Быстрее, Волк! — громким шепотом брякнул Сережа и потащил его за руку к дальней стене класса, около которой стоял шкаф с свернутыми картами мира и глобусами на нём. Они вскочили в него быстро, еле поместившись, когда дверь в классе отворилась. Их руки всё еще были переплетены — левая Серёжи держала правую Олега — а между ними оставалось не больше 10 сантиметров. По скрипучим доскам класса цокали каблуки Ольги Владимировны. Эхом раздавалось шуршание её шали и бряканье бусин об бусины. В ушах гудело, сердце отстукивало бешеный ритм, рука Сережи крепко держала дверцу шкафа за выпиравшую фанерку, лишь бы та со скрипом не отворилась и не дала бы их обнаружить. Олег хмурился и прислушивался, крепко держа руку Сережи и упираясь затылком почти в самый верхний угол шкафа. Каблуки Ольги Владимировны протопали вокруг класса, задержались на месте совсем рядом со шкафом и удалились к выходу. Двери класса скрипнули, в скважине повернулись ключи и они оба наконец выдохнули. Сережа разогнул пальцы, которые свело от того, с какой силой он вцепился в фанерку. Вдруг, он почувствовал как рука Олега очертила его скулу и поднял на него взгляд. Тот улыбался, слегка прищурившись. Так улыбаться умел только он. — Ты чего, Волк? — как-то нервно хохотнул Сережа, а сам придвинулся ближе. — Испугался — честно признался Олег — вдруг она увидит — Увидит что? — хитро улыбнулся Сережа, и закрыл глаза. Они расцепляют руки и неловко сталкиваются губами. Неумело, потому что никто из них не делал этого по-настоящему, они целуются. Жмурятся, переступают с ноги на ногу, снова хватают друг друга за руки, прижимаются ближе, зарываются пальцами в волосы, мнут края футболок и наконец отстраняются. Смотрят друг на друга, краснеют, смущаются и молчат, пытаясь вдохнуть воздух, который никак не хочет вдыхаться. — Ну…как? — неловко бурчит Олег, чувствуя, что еще сильнее заливается румянцем. Чувствуя, что не выдержит молчаливого взгляда Серёжи еще больше пяти секунд. Чувствуя, что не сможет сам сейчас промолчать. — Не знаю — тихо сказал Серёжа, притрагиваясь кончиками пальцев к губам — Олеж, мы ведь…я ведь…никогда… — И я никогда — уверенно кивнул Олег, глядя на раскрасневшегося Серёжу и отчего-то становясь уверенней — ни с кем. Только с тобой. — Значит, наверное всё хорошо? — спросил Серёжа — тебе понравилось? Я не сделал что-то не так? — Конечно понравилось, Серёж — улыбнулся он, прислонившись своим носом к его — ты всё сделал правильно. — Тогда может выйдем наконец из шкафа? Гингема ушла — заулыбался Серёжа, спиной открывая дверцу и, выходя, наступая кроссовком на часть антарктиды с пыльной карты. Он держал Олега за руку и тот, стукнувшись головой о полочку для бумаг, вылез из шкафа вслед за ним. Они остались стоять у дальней стены класса, держа друг друга за руки. Серёжа первый шагнул к Олегу и вновь прильнул к его губам. Быстро, кротко, с силой зажмурившись. За окном началась настоящая метель, ветер выл в щелях старых оконных рам и яростно метался по углам вентиляции, гудел в трубах и бился в пустующих коридорах. Они переминались с ноги на ногу, пол под ними скрипел, они смущались, краснели, хватались за руки и тут же расцепляли их, гладили волосы друг друга, закрывали глаза и открывали, стыдливо заглядывая в них. Этим вечером будет дискотека. Этим вечером будут петь песни, топать каблуками, заливисто смеяться. Этим вечером вздрагивать будут от петард и хлопушек. Этим вечером они будут вместе. С этого вечера они никогда не будут одни.