Под покровом белых ночей...

Десять часов вечера. Весь дом погружен в глухую тишину, разбавляемую звуками проезжающих снаружи машин. Все давно спят. Он тихо выбирается из-под шуршащего одеяла, подкладывая под него подушку. Осматривается. В дальнем углу безмятежный храп, на соседней кровати сопение. Порядок. Открывает отточенным движением безрешеточное окно, впуская свежий ночной воздух вместе с гудением улиц. Там никто не спит. Там день еще продолжается, упрямо держится на своих правах. Светло, как бывает зимой в пять часов вечера. Или в Московской области в восемь. А тут молочная дымка будет держаться еще час, и только в одиннадцать солнце скроется за домами, на небе засветится бледный полумесяц, а сумерки сольются с Невой. Он безумно сильно влюблен в этот меланхоличный город с добродушными людьми и подрезающими всех таксистов, спешащих принять заказ. Себя только никак не полюбит. Старается. После того, как в его жизни появился человек, не требующий от него ничего. И каждую ночь идет к нему. Перелезает через раму, ухватывается за хорошо выпирающие кирпичи. Прикрывает за собой окно и шустро спускается. Касается облаченными в серые носки ступнями земли — срывается на бег. Худющий, без проблем проходит через прутья забора. И дальше бежит. При всем желании навсегда бы из этого места ушел. Не может. Несовершеннолетний, необразованный. Помрет с голода. Раньше ему это не было страшно. Но не теперь. Год назад все изменилось. Натягивает капюшон черной толстовки, прячет лицо. Людей практически нет, из витрин закрытых магазинов льется слабый свет. Не смотрит по сторонам. Он маршрут давно наизусть знает. И глаза слепит. При всей своей любви к Санкт-Петербургу он яро не переносит белые ночи. Дезориентируют. Путают время. Не прячут в своем покрове. Это проблема. Его темная одежда сильно выделяется на их фоне. Черная клякса, не желающая подстраиваться под рамки общества. Две секунды. Красный свет. Опять бег, ор резко затормозившей машины. Он чертыхается под нос. Нельзя, нельзя, чтобы его поймали, чтобы просекли, что он уходит. Иначе он больше не увидит его. Целый год так умело сбегать на час, чтобы из-за какой-то фигни лишиться встреч, наполненных надеждой на что-то. Встреч, вдыхающих в его существование жизнь. Смысл. Еще несколько метров и он заходит во всегда открытый двор дома-колодца, шуршит выданными ему ключами, проходит в подъезд. Тесный, темный, зашарпанный. Четыре этажа вверх, толчок и он выбирается на крышу. Здесь ветер сильнее, дует с реки, забирается под толстовку, колышет широкие шорты до колен. Он холода не чувствует. Привык. Зимой и не такие выкрутасы приходилось делать. По шапке за это знатно получал. Потом сам же понимал свою ошибку, две недели отлеживаясь с температурой. Стал прятать валенки и ради приличия надевал хотя бы их. В теплые времена года с обувью не мается. Драгоценное время зря не тратит. Носок достаточно. Крадется тихой поступью, улыбается, завидев рыжую лохматую макушку. — Я знаю, что ты пришел, Утенок, присаживайся, — двигается на каменной плитке, роется в большом пакете, достает пару тапок, кидает у себя; огромный плед кладет рядом с собой и ладонью хлопает. Утенок закатывает глаза. Очередной облом. Не возмущается. Молча идет, садится рядом, надевает приготовленные специально для него тапки, на плечах чувствует тяжесть еще одного пледа. Пахнет им. Его любимым тяжелым парфюмом. — Вечер добрый, Лебедушка. Лебедушка смеется. Почти беззвучно, с хрипотцой. Его курносый нос забавно морщится, собирая в кучку россыпь веснушек. Утенок заглядывается, а потом хмурится, сводит густые черные брови. Не понимает, что такого сказал. — Уже ночь, Утенок, — тепло говорит Лебедушка, со всей нежностью смотря на смешно торчашее личико Утенка. Утенок фирменно закатывает глаза. Ох уж этот рыжий умник. — Ночью не должно быть светло. — Это точно не про Санкт-Петербург. — А мне все равно, — Утенок подбирает под себя ноги, закутывается теплее и кладет голову на коленки. Впереди еще парочка домов, а за ними торчит кусочек Невы, с бьющимся о набережную течением; катерами, прогулочными лодками, забитыми гостями, ждущими развода мостов. Лебедушка улыбается своим мыслям, тоже подбирает ноги и ближе садится к Утенку. Обнимает себя руками. Дурак. Вечно на Утенка ругается, а сам в одной футболке и шортах. Утенок фыркает себе под нос, раскрывает плед. Лебедушка ничего не спрашивает и молча ныряет, обняв Утенка ледяными пальцами за талию через ткань толстовки. Они не говорили имен. Не любят их. Выбрали друг другу прозвища. Почему именно такие, договорились не рассказывать. Познакомились на этой же крыше. На нее Утенок забрел случайно. Лебедушка стоял на краю крыши. Пустым взглядом смотрел на проезжую часть. Руки его мертвой хваткой держали кровельное ограждение. Лебедушка бы не прыгнул. Утенок знал точно. За всю жизнь в детском доме выучил в лицо поведение людей, готовящихся наложить на себя руки. Лебедушка хотел жить, но боялся неизвестности. — Если ты сейчас прыгнешь, то уже никогда не сможешь сделать свою жизнь лучше. Это был первый и единственный раз, когда Утенок его испугал. Острый слух Лебедушки слышит даже тихое дыхание Утенка за спиной в нескольких метрах. — Почему здесь белые ночи именно в начале лета? — спрашивает Утенок, положив голову на пушистую копну Лебедушки. Лебедушка вздыхает устало. Будто каждый день это кому-то объясняет, когда на самом деле у него, кроме Утенка, никого из знакомых ровесников и нет. Любит повыдрючиваться. — Потому что именно в этот период Солнце опускается под горизонт не более, чем на семь градусов, — размеренно отвечает Лебедушка, потираясь щекой о толстовку с катышками. — То есть, — подбирает слова Утенок, задумчиво постукивая обкусанным пальцем по истерзанной нижней губе. — Белые ночи зависят от угла наклона Земли и ее положения относительно Солнца? — Орбитрального положения, да, — кивает Лебедушка и хихикает, слыша над головой недовольное фырчание. — Люблю белые ночи, — шепотом выдыхает, рассматривая огни светлого города. Утенок поднимает голову с щекочущей подбородок макушки. Смотрит в блестящие темно-зеленые глаза, которые, почувствовав на себе взгляд, устремляются на собеседника. Рыжая бровь вопросительно приподнимается: — Что? Утенок оглядывается потеряно. Словно впервые здесь оказался, а не живет с самого рождения. — Почему? Ему и правда не понятно, что красивого в этих белых ночах. Ему, следующему оставаться во тьме, чтобы не нашли. — Потому что под ними я познакомился с тобой, — отвечает Лебедушка, как само собой разумеющееся. Утенок тушуется. Стремится спрятать краснеющее от смущения лицо в ворохе теплого пледа. Лебедушка пересекает его попытки, нежно перехватив тонкие бледные запястья. Плавно отводит в стороны. Разглядывает пристально. Каждый раз. Все изгибы, неровности, черточки. Утенок зажмуривает веки, готовясь к следующему выпаду. Дергается, как всегда, почувствовав на горбатом носу легкое касание ухоженного пальца. Краснеет пуще прежнего от столь смущающего жеста. Руки безвольно падают и сцепляются в крепкий от беспокойства замок. Лебедушка ведет от переносицы, останавливается в ямочке, забирается на уродливый горб и по ровной горочке вниз, к кончику, заменив палец своими горячими губами. Короткий чмок в завершение и Лебедушка смотрит на все еще сжатые веки и подрагивающие черные ресницы. — Ты красивый, Утенок. Утенок плотно сжимает губы, ковыряет кожу возле ногтей. — Как думаешь, почему я зову тебя Утенком? — Не надо, — дрожащим голосом просит. Качает головой. — Не объясняй. Мы же договорились. — Хорошо, — кивает Лебедушка и притягивает содрогающееся не от холода тело к себе. Кутает еще больше, жмется теснее. На реке отражаются лучи заходящего солнца. Шпиль Петропавловской крепости играет в них золотом. Далеко-далеко видно купол Исаакиевского собора. — Тут утки плавают, наверное, поэтому, — гундосит в футболку Утенок. Уголки губ Лебедушки слегка приподнимаются. В черных кудрявых волосах запечатляется поцелуй. — Именно так, Утенок. Не спорит. Утенок, потеряв бдительность, прикрывает веки. Забылся в тепле, в руках единственного близкого человека. Знает же прекрасно, почему так называют. С тех пор, как начали сыпаться комплименты. Необразованный, но не полный дурак. Сказку про гадкого утенка читал каждый. Только вот Утенок не видит для себя такого конца. В мечты никогда не верил. Но здесь, близжаший час, — слыша под ухом гул бьющегося сердца, чувствуя на спине надежные объятья, — укутанный в магию белой ночи, всегда поддается ее чарам. Верит, мечтает, надеется.