Это всегда сад

      Сэм всегда приходит к нему в саду.       Вернее, сад является к Сэму незваным гостем: оплетает душистой листвой, укрывает шипастыми ветками, ткёт стену-клетку из нежнейших прозрачных цветов. Не сбежать, не закричать, не очнуться от дурного сна — сад кладёт под язык горчащие лепестки и целует сухие веки одуванчиковым соком.       В немой колыбели, среди дрожащих роз, его ждёт Люцифер.       У Люцифера — украденное у Сэма лицо. Белоснежные рукава — будь они шире, обернулись бы журавлиными крыльями. Крыльями будто подрезанными. Потому рукава испачканы алым и свежим, как молодые побеги.       Сэм не хочет думать, кого Люцифер убил.       Не хочет думать, что руки у него тоже в крови по локоть и он выпустил дьявола, дозволяет ему гулять на свободе. Может, правильнее было…       — Не желаешь сказать мне «да»? — спрашивает Люцифер так, будто речь о том, не хочет ли Сэм выпить с ним кофе.       Впрочем, на этот вопрос запасён такой же ответ.       Люцифер никогда не злится. Не хватает цепкими пальцами за горло. Не заставляет тысячи цветов вокруг обернуться ядом. Он лишь улыбается — довольная безмятежность — и пожимает плечами.       Украденная у Сэма привычка. Украденное «всё в порядке» во взгляде.       — Хорошо. Скажешь позже.       Лучше бы он злился.       Если бы Люцифер обернулся библейским монстром, если бы смял сад, как игрушку, если бы мир оплавился, подобно бумаге на огне, если бы Сэм его разгневал… стало гораздо проще стиснуть зубы и бороться.       Но Люцифер говорит ласково:       — Однажды ты согласишься.       И это — вера блаженного. Мечта ребёнка, уверенного, что он станет волшебником. Жар влюблённого в науку человека, защитившего диссертацию.       Земля вертится. Солнце — не центр вселенной. Людям нужно дышать. Сэм Винчестер однажды скажет «да» дьяволу. В этом никто на свете не сомневается.       (Сомневается Сэм — но под спокойным взглядом сомнение тает. И потому ему так безумно страшно)       У Сэма безумно болит голова уже много лет.       Болит от видений и от кошмаров. Он просыпается с мокрым от слёз лицом и ножом под подушкой, которым так и хочется вырезать новое слово поверх заживших буквенных шрамов. Фрик. Мерзкий урод. Бездушная тварь. Чудовище.       У Сэма голова превратилась в безумную колокольню.       С Люцифером не приходят кошмары. Во снах с Люцифером остаться хочется, забыться, в шёлковой траве утонуть. Подставить нос игривому солнечному лучику. Сорвать полузелёное яблоко. Задремать — видение в видении — и в руки тех, кого здесь нет и не будет, упасть.       Разочарование.       Предатель.       «Ты хочешь остаться, Сэм?» — вкрадчиво шепчет Люцифер.       «Я подарю тебе покой», — обещает Люцифер.       «Ты устал на охоте? — бормочет заботливый дьявол, касаясь его напряжённых плеч. — Они все неблагодарные, правда? Думаешь, мир может оценить, что ты делаешь для него, Сэм? Что ты спасаешь его? Я могу. Ты мой спаситель».       Люцифер носится с чёртовыми розами, и на это дико и странно смотреть. Пускай он и недоволен ими вечно: лепестки прилипают к пальцам, их алый цвет бледен и прозрачен, точно хворая луна или вуаль призрака, и сад чахнет, и задыхается, и ветвями закрывается, словно ладонями, когда в его тёмной глубине тонет взгляд.       У Сэма на голове — колючий венок из роз. Люцифер усмехается, обнажая надколотый клык, и голову склоняет набок — слишком знакомо, слишком… тоже манера общая — не с Сэмом — не украденная, но разделённая.       Алое струится по вискам, и переплетённые розы дышат жадно и голодно, жмутся ближе к израненной коже, глотая.       Сэм приходит вновь и вновь — цветник набухает жизнью — Сэм не желает думать, кто его кровью своей напоил. Люцифер кажется безумною королевой, которая сама перекрашивает розы из белых в алые. Сэм не любопытная Алиса, но спрашивает:       — Почему?       — Они недостаточно красные, — фырчит Люцифер, касаясь губами сорванного бутона, и кривится. Это выглядит почти трогательно — и по-детски капризно. — Всё не то.       Тишина греет усталые после долгого дня уши. Почти неземное блаженство.       Хочешь остаться здесь навсегда-навсегда, Сэм? Здесь, где до идеального и прекрасного — подать рукою? Ни монстров, ни боли, ни памяти.       Я подарю тебе то, что ты жаждешь, Сэм.       Только Сэму вспоминается, как они с Дином в детстве собирали кислые яблоки у дороги, когда ждали отца с охоты, и как улыбалась ему Джессика в кривом цветочном венке, когда они выбрались за город. Сэму вспоминается, как Дин вечно гонял его за дурацким пирогом и ворчал часами, если в магазине сладкой драгоценности не оказывалось. Придурок.       (Дин так любил дурацкие пироги, потому что когда-то их пекла мама.)       (Всё это исчезло.)       «Помоги мне», — мама во снах — тающий под лупою пух одуванчика, и Сэм плачет, и цепляется за подол белой сорочки, и в руках остаются чёрные лохмотья. Палёная ткань и кожа.       — Хочешь, я верну твоих родителей, Сэм? — Люцифер подмигивает.       Словно сейчас рукава всё-таки обернутся журавлиными крыльями, и он вытащит из их бездонной перьевой белизны Мэри и Джона — живых-невредимых.       Цена двух бессмертных душ — одно маленькое слово.       Почему ты вечно должен выбирать других? Чужое счастье? Почему должен отворачиваться от мечты только потому, что люди сочли её неправильной?       Ты всё-всё получишь, что пожелаешь, и позабудешь своё серое детство, я обещаю, я пришёл, я тоже тебя спасу, я кое-что знаю о несбывшихся желаниях, Сэм…       Мы же с тобой так похожи.       — Хочешь, вы с братом останетесь вместе?       Улыбка Люцифера — манящая улыбка всемогущего фокусника.       (И это бы сработало, только.       Тот, другой фокусник, оказавшийся Люциферу братом, ничего Сэму не обещал, но смотрел так ласково, что о прошлом и отгоревшем детстве ни капли не тосковалось. Тот, другой всемогущий и лукавый фокусник, был для Сэма единственным — иного ему не нужно. Что бы он ни умел.)       Среди шуршащих веточек, в укромных норках под яблонями, не играют лисята. Сэм видит одного лишь раз — взгляд любопытный и хитрый, мордочка острая, уши дёргаются забавно — и видит, как что-то изумлённое и ласковое вздрагивает у Люцифера в изгибе рта.       (И видит, как лисёнок пятится от протянутой руки, шипит и скалит острые зубки, и пропадает в застонавшей роще.       И видит лицо Люцифера — крах целой империи.)       — Кто вернёт твоих братьев, Люцифер? Когда ты убьёшь их всех и оплачешь.       Сэму больно дышать.       (Когда архангелы умирают, их кровь такая же, как у людей, и ежели нет, почему розы такие алые в этот раз, и почему горло стискивают переплетённые иглы, и почему у Люцифера скорбь в глазах человеческая?)       На секунду чудится, будто Люцифер сейчас свернёт ему шею.       Но он скалится — небрежная и проглоченная угроза — и взгляд исподлобья кидает.       — Какая ты сволочь, Сэм, — помедлив, нараспев произносит дьявол. Словно ему до жути становится весело и тошно — что за цирк мы тут устроили, в самом деле.       Сэм усмехается:       — Мы же так похожи.       Мы же так похожи — поэтому я тоже умная, хитрая тварь, и я найду твоё слабое место, и, может, у меня получится погибнуть вместе с тобою — и мир избавится от двух чудовищ.       (Дин хмурился, огрызался и сердито хлопал его по плечу, что за мысли, Сэмми, без тебя моя жизнь совсем была паршивой, какое чудовище, хэй. Мама во снах целовала его в макушку. Джесс грела холодные руки.       Он не был чудовищем, не был…       Верно?)       Однажды Сэм не прогнал его из чёртового сна.       Не прогнал из-за проклятого:       — Неужели тебе не жаль меня, Сэм? — Люцифер смотрел на него глазами Джессики, целовал губами Брэди, искрился улыбкою Габриэля. — Ты видел добро во многих монстрах, что встречал на своём пути. Неужели во мне его нет?       Мой Отец говорил, что нет.       Он полагал — я чудовище, которое стоит упрятать подальше. Помнишь, твой папаша наказал брату тебя убить, чтобы ты однажды не обернулся монстром?..       Знаешь, Сэм, когда-то мой брат боялся испачкать руки в моей крови.       Знаешь, Сэм, я испачкаю свои — в его, потому что никого больше Отец таким наказать не мог.       Ибо эту боль заслужить невозможно.       Сэму думается: таких красных роз, которые Люцифер жаждет, на Земле не найти.       Сэму думается: боже мой. Он может воссоздать все чудеса света, кроме этого.       — Даже если я скажу тебе «да»…       — Ты скажешь мне «да», — негромко перебивает Люцифер. Он вновь щурится и чуть склоняет голову набок. Спокойный и манящий взгляд не меняется, но Сэма пробивает дрожь, когда Люцифер рассматривает его. Когда дышащие тьмою глаза на мгновение вспыхивают тенью досады. — Пускай никогда не будешь моим.       Сэм знает о промёрзших улицах и окоченевшем Детройте.       (Может, раздражающего всех упрямства хватит, чтобы он брыкался до последнего и не сдавался дьяволу, как бы сильно сам этого ни желал. Даже когда тот всё же примерит его, как парадный костюм.)       — Ты. Я. Твоё согласие. Как сказали бы в одном из твоих любимых сериалов, Сэм, это зафиксированная во времени точка, — во взгляде Люцифера — нежданное снисходительное сочувствие. Это страшнее любого дурного сна. Это страшнее оскаленной пасти и крови на дрожащих руках. — Как и твоё рождение. Убегай, не убегай. Свершилось и свершится.       Это фиксированная точка, Сэм. Как и то, что я уничтожу всё, и сотру Его творения в пыль, и останемся мы — и неудачный прекрасный сад, и глупые розы, и не-моё творение на обломках.       Как и то, что в этом моё проклятие.       Сэм прикрывает веки. Ему всё ещё трудно дышать. Ему так жаль. Не себя.       Как Сэм не замечал раньше, что в этом саду мертвенная тишина — ни щебетания птиц, ни шелеста воды, и даже цветы шептаться друг с другом боятся? Как Сэм не замечал, что так старается Люцифер выстроить?       Целый сад с призраками роз, которых никогда не было на Земле. Целый сад, пропахший скорбью.       Украденные жесты у тех, с кем их больше не разделить.       Сэм мог бы сказать ему «да» — и коснуться пальцами молнии-трещины, что Люцифера отделила от целого мира, и мельчайшие лепестки перекрасить в алый, и позабыть себя, прислушаться и понять, только…       — Мне жаль, Люцифер, — произносит Сэм наконец. — Мне жаль, но даже если я скажу тебе «да» в обмен на все чудеса мира… Ни один сад на свете не станет Эдемом.       Ни один не станет его подобием.       Он снимает прекрасный и жалкий венок, изранив ладони. Люцифер не шевелится, застывший и безмолвный, и Сэму вновь чудится, что сейчас тот оскалится — безумный и ужасающий — и он пожалеет о том, что родился.       (Впрочем, он жалел уже тысячи раз. Жалел ли Люцифер?)       Но Сэм его не боится — потому что видит потерянный взгляд.       Потому что знает: есть вещи, которые не вернуть.       Потому что ему действительно так чертовски жаль.       Скажи мне «да», и я помогу тебе.       Скажи мне «да», и я буду любить тебя превыше, чем любят родители самых желанных детей, крепче, чем любят братья и сёстры друг друга, нежнее, чем самые преданные влюблённые.       Скажи мне «да», и я дам тебе забвение.       В зеркале отражение Сэма — изломанного чудовища.       В зеркале отражение дьявола — испуганного ребёнка.       Скажи мне «да» и помоги мне, помоги, помоги, Сэм, ты слышишь, помоги, знаешь, что страшнее всемогущего бессмертного существа? Всемогущее бессмертное существо, которое сходит с ума. Сэм, пожалуйста, скажи мне да, Отец забрал у меня всё, хочешь, я верну то, что отняли у тебя. Знаешь, так глупо, Сэм, все твои близкие должны были умереть, чтобы ты пришёл ко мне, так глупо, Сэм, я убью всех своих братьев, Сэм, от тебя все отвернулись, я не отвернусь, кем бы ты ни...       михаилу и рафаилу розы к лицу идеальные и прекрасные а габриэль глупый вечно играл среди них в прятки как лисёнок по всему эдему носился и сэм у меня тоже был друг которого я обожал у меня было сэм у меня всё было       СКАЖИ МНЕ ЧЁРТОВО ДА.       Люцифер тянет навстречу тысячи окровавленных рук.       Не проклятие помогало тебе слышать запертого в клетке дьявола, Сэм. Не злоба и не отчаяние. Твоё сострадание.       Кого ещё ад мог бы выбрать?       Но Сэм мотает головой — и отшатывается.       — Прости, Люцифер. Ни в одном саду больше не будет звучать смех, который ты ищешь. Я не помогу тебе.       Я не помогу тебе.       Это его грёбаный предел.       (Все мёртвые и пустые взгляды за чужой ровной спиной — это его предел.)       (Венок у Джессики — из чего-то дымящегося и розоватого-алого. У Дина на шее — вязь переливисто-синего — отпечаток гневно сжатых пальцев.       Отец смотрит с презрением — его сын всё-таки мерзкая зараза, которую надо выжечь.)       Пожалуйста, хватит.       Пожалуйста.       Люцифер моргает — словно и не было ничего. Приподнимает бровь в ответ на загнанный взгляд. Улыбается вежливо и оскалисто.       Здесь никого нет, кроме них.       Здесь ничего нет, кроме дрогнувших роз.       — Конечно, Сэм. Ты прав, мой умный мальчик. Чего испугался, м?       Сэм пятится.       Под касаниями мягкие и нежные листья пахнут горелым мясом. Под шагами гаснут солнечные лучи и фальшивки-звёзды, прицепленные к небесам бездарным декоратором.       Но сад впервые провожает его безмолвием.       (Только ветер хватает его за плечо и за уши отголоском давно отгоревшего смеха. Ласкового. Старого. Знакомого.       Которого не могло быть здесь. Никак не могло. Что за глупости.)       Лепестки остаются на ладонях засохшей кровью, когда Сэм просыпается с рваным вздохом. Дин рядом бормочет что-то в полусне, и Сэм замирает.       И сжимается в комок, словно это поможет ему согреться.       (Всё рушится картонными декорациями, как мир на генеральной репетиции, пока Люцифер опускается на колени, прижимает к груди смятый цветок и смеётся, смеётся, смеётся.)       (Сэм скажет ему «да» через две недели.)