white winter

— Счастливого Рождества, капитан Кэйа! Кэйа улыбается, кивает и быстрым шагом спускается вниз по ступеням. Снег скрипит под подошвами. Удивительно морозный для Мондштадта воздух приятно наполняет лёгкие, по-дружески щипая за щеки и голую грудь (почти издевательский бонус от глаза Бога, слабо светящегося на поясе). Дробь каблуков капитана глушится настом, а не голосами как обычно. Улицы пусты, словно город задержал дыхание. Кэйа запрокидывает голову и разглядывает до рези в глазах блестящие звëзды. Завтра он расскажет Кли, что зимой целая бригада звёздных гномов вооружается щётками и тряпками и намывает звëзды с утра до вечера, чтобы по ночам те сияли ярче фонарей. Главное не забыть. В таверне тепло и шумно, как и всегда. Чарльз носится по залу с подносом и в красной шапке с ветряной астрой вместо помпона. Дилюк за барной стойкой выглядит довольным и спокойным, обмениваясь поздравлениями с посетителями, но глаза у него потухшие. Тоже, наверное, вспоминает огромную звезду, которую они втроём с Крепусом лично водружали на лохматую ель. Их взгляды пересекаются только когда Кэйа, рассмотревший в меню глинтвейн, с лёгкой удивлённой интонацией заказывает его. И Дилюк в ответ как-то совсем уж тепло улыбается, будто не вылез из того детского воспоминания ещё, а Кэйа не находит в себе сил не ответить тем же. — А что, Мастер Дилюк, в этом году у вас, может, и омела есть? — прошлой зимой Альберих страшно его изводил насмешками на этот счёт. Дилюк усмехается. — Есть. Специально для Вас на втором этаже. — Раз так, то придётся проверить! С рождеством, Мастер Дилюк! — Кэйа салютует ему дымящейся кружкой и действительно поднимается наверх. Взгляд цепляется за тонкие золотые нити, обвивающие перила, на них покачиваются самодельные (явно с щедрой детской руки) игрушки: шарики, ёлки, Барбатос, звёздочки, бомбы и снежинки. Кэйа усмехается, когда видит картонного голубя. Посетителей на втором этаже всегда меньше, а уж когда над двумя столами висят пучки омелы, так народ словно ветром сдувает. Кэйа садится ближе к лестнице и кидает взгляды вниз на толпу, уговаривающую (что только творится!) Шестипалого Хосе спеть. Нервные звуки случайно задетых струн и мелодичный звон бутылок складываются в странную мелодию. Улыбка лениво переливается на кэйином лице, но пропадает. Лёгкая звенящая поступь прерывается ровно за его спиной, которую явно прожигают взглядом. — У Вас не занято? — парень с раскрасневшимися щеками и одетый слишком уж не по погоде выглядит преувеличено весело. Кэйа мотает головой. — Присаживайтесь. На стул он почти падает да так, что тот издаёт короткий жалобный скрип. Кэйа возвращается к наблюдению за толпой и алым с ног до головы бардом, а парень напротив нервно крутит кружку. Воздух вокруг него подергивается тревожной рябью. — Тут же полно свободных мест. — Прошу прощения? Глаза у незнакомца голубые и цепкие, как волчьи крюки. — Свободных мест тут полно, говорю. Почему Вы просто не спровадили меня? — в его голосе слышится ясный интерес, Кэйа рассматривает его пристальнее. Замечает глаз бога, растрёпанные рыжие волосы, веснушки, разбросанные по лицу, и красную маску. Знакомо. Он слегка ведёт бровью и жмёт плечами. — Мало кому хочется сидеть в таверне в одиночестве. Тем более в рождество, — Кэйа из необоснованного чувства долга дарит ему самую мягкую и осторожную из своих улыбок. На чужом лице вспыхивает удивление, смешанное в любопытный коктейль с раздражением и искрами смеха. Собеседник так ничего и не говорит, только смотрит. Альбериху от этого взгляда становится вдруг тоскливо и холодно, он подпирает подбородок рукой. — Раз уж сели, то постарайтесь развлечь меня разговором, господин Предвестник. — Боюсь, мне придётся Вас разочаровать, но обещаю сделать это в другой раз. И Кэйа видит, что сейчас его слова совершенно не то, что нужно, но даже не делает попытки себя сдержать, только льёт в голос тёплую пряность глинтвейна. — А что же, уже и на другой раз рассчитываете? И предвестник смеётся. Что-то в его смехе задевает в Кэйе болевые точки, Кэйа колется в ответ. — Знаете, что это? — он изящно указывает рукой вверх, не отрывая взгляда от предвестника. — Не уверен. — Это омела. Слышали? Парень смотрит на него почти жалобно. «Слышал.» — заключает про себя Кэйа и тянется через стол, останавливаясь ровно на середине. Не настолько же он жесток, чтобы не дать выбора человеку, у которого рана сквозь глаза кровоточит. Тот кусает губы и бегает глазами от Кэйи к омеле и обратно. Альберих вдруг вспоминает, что его зовут Тарталья. — А, к чёрту, — бормотание почти не слышное, но такое искреннее, что Кэйа не может сдержать смешка. Тарталья подрывается резко, опирается руками на столешницу, наклоняется и… застывает на том расстоянии от чужого лица, когда уже чувствуешь дыхание, но ещё не касаешься. — Вам этого, разумеется, лучше не знать, но я ещё ни разу в жизни не целовался, — Кэйа дарит ту свою одуванчиковую улыбку ему второй раз за вечер и хочет отрезать себе за это руку. — Очаровательно. Спасибо, что всё же сообщили. Времени на ответ Альберих ему не оставляет, прижимаясь к чужим губам, отдающим полуденной смертью и чём-то ещë, совершенно не мондштадтским, но до холода в сердце знакомым. Это хочется распробовать, так что Кэйа кладёт ему прохладную ладонь на веснушчатую щеку и целует, повышая шкалу настойчивости на градус больше приемлемого. Тарталья выглядит до крайности растерянным, но не противится, только жмурится и вцепляется Кэйе в плечо. Будет синяк. Подходящий сувенир от фатуи. Альберих наконец понимает, что это самое знакомое — это мороз и электричество, тот вкус, который витал вокруг них с отцом многие годы назад, пока они пробирались по тёмными коридорам и высоким залам. Отец звал это вкусом бездны. Кэйа отстраняется осторожно, не спеша увеличивать дистанцию. Тарталья дышит шумно, но смотрит исключительно в кэйин глаз. — С первым поцелуем, господин Предвестник. — И Вас. В смысле, навряд ли Вы до этого целовались с предвестниками фатуи, — он замолкает, а потом морщится и добавляет, — Хотя черт Вас знает. Кэйа смеётся тихо, но Тарталья всё равно заливается краской. Сердце странно дёргается, будто ему в груди не место, а губы двигаются самостоятельно. — Не хотите провести эту ночь вместе? — Кэйа готов отрезать себе и вторую руку тоже, но улыбается уверенно и взгляда не отводит. — В смысле… э… Предлагаете… — Архонты, нет. Поговорим, погуляем, выпьем. Спать с предвестниками я пока не готов, но если Вы желаете, то можно попробовать, — ухмылка по лицу тоже расползается сама собой. — Нет. Нет, меня в Вашем варианте всё устраивает. Кэйа издаёт притворно разочарованный вздох. — Раз так, то хорошо. Они садятся и почти минуту молчат, не глядя друг на друга: предвестник гипнотизирует свою кружку, а Кэйа сканирует толпу, больше по привычке, чем из необходимости. — Можете звать меня Чайлд. — Хорошо, Чайлд, как пожелаете. И что же привело Вас в Мондштадт в разгар праздников? Голубые глаза тускнеют так резко, что непроизвольно выбивают из груди сожалеющий выдох. Дерево кружки под мозолистыми пальцами в плачевной близости от того, чтобы потрескаться. Кэйа начинает всерьёз беспокоиться за благополучное окончание беседы, но Тарталья отвечает. — Работа в фатуи накладывает некоторые ограничения. — Например? — Это уже не Ваше дело. Кэйа чешет кончик носа и слегка хмурится. Давить не так уж и хочется, но разговорить предвестника — дело принципа. — Вполне моё. Я Вам на Рождество подарил первый поцелуй, так что будет честно, если вы подарите мне первый секрет в этом году. Тайны от Предвестника мне хватит до следующего уж точно. Он делает паузу, но потом всё же добавляет, видя вихры нехорошей темноты в глазах. — Обещаю его не использовать никак и нигде. Буду бережно хранить в деревянной шкатулке с красной ленточкой и доставать только в самые тёмные ночи. Предвестник вздыхает, треплет свои волосы и отворачивается. Кивает чему-то, а говорит тихо и не смотрит на Кэйю. — Ладно. Всё равно я убью Вас в противном случае. Мои родители фактически отреклись от меня, когда отправили на службу. То есть, конечно, они этого не озвучивали и в письмах говорят, что всегда рады видеть меня, но… — он отпускает смешок и кидает быстрый взгляд на капитана, продолжает только убедившись, что тот слушает серьёзно и внимательно, не выдавливая сладких улыбок, — Даже в Снежной фатуи не жалуют, никто не хочет проблем, понимаете? Говорят всегда «ждем, приходи», а как в глаза посмотришь, так там только «не приноси свою войну в дом, уходи пока не поздно». Отцу всегда хуже, когда я рядом. А младшие вообще думают, что я продаю игрушки. Это для них, конечно, лучше. Так что я собирался приехать на праздники ради них, да и удачно заданий не поступало, но… — вздох из него вырывается почти удивлённый, он резко и в упор смотрит на капитана, — Нет, знаете, хватит с Вас. Кэйе почти смешно от угрозы, плещущейся в чужих глазах. Он бездумно кладёт свою ладонь поверх руки Чайлда. Тот светится удивлением. — Думаю, Вы правы. Спасибо за секрет. Не самый лучший подарок, конечно, но думаю, что самый искренний за последние лет пять. Кэйа не говорит, что понимает. Не говорит, что знает, насколько неприятно обманывать семью. Не говорит, но надеется, что Чайлд и сам это почувствует. Какое-то время они только смотрят: Чайлд как пёс, готовый укусить, но желающий только мягких поглаживаний по голове, и Кэйа с налётом заживших порезов, готовый попробовать помочь, потому что когда-то ему не помог никто. Собственно, он и не просил, так что всё было честно, да и перерос он это всё. Чайлд вдруг прочищает горло, делает глоток и переворачивает руку, переплетая пальцы с кэйиными — жест не романтический, в нём только потребность в присутствии, совершенно человеческая и ни разу не любовная. — Не хочу об этом думать. И говорить тоже не хочу, — звучит с каплями обиды, Кэйа кивает, — А ещё мы, кстати, до сих пор под омелой сидим. Кэйа смеётся мягко и звонко, мажет взглядом по краснеющим щекам. — Хотите второй поцелуй? — Хочу. Альберих покорно тянется к его губам, но в последний момент подаётся чуть вверх и тепло целует предвестника в лоб. Тот замирает, изумлённо охая. Кэйа гладит его по волосам и заглядывает в глаза, чуть отодвинувшись. — Знаете, господин Предвестник, во-первых, всегда уточняйте, какой именно поцелуй хотите, а во-вторых, поцелуи — это последнее, что вам сейчас нужно. И снова в глазах Чайлда только угроза и вызов. Альберих видит неугомонную поверхность океана и дышать от этого только легче. — А что мне, по-вашему, сейчас нужно? Кэйа пересаживается на стул ближе и, не давая себе времени на передумать, втягивает предвестника в объятия, укладывая его голову к себе на плечо. — Это. Чайлд медлит, но обнимает в ответ, сжимая чужую рубашку. — Возможно, Вы правы. С первого этажа наконец раздаётся голос Хосе и довольные крики пьяных мужчин. Дилюк поглядывает на второй этаж чаще нужного. — Я уверен, что Вам нельзя доверять, но сегодня ничего не могу с этим поделать, — раздаётся вдруг глухо, потому что Чайлд вжимается лицом в сгиб между шеей и плечом, словно пытается спрятаться. Кэйа гладит его по голове и усмехается. — Разумеется, мне нельзя доверять, но в честь Рождества я даю слово, что сохраню это всё в секрете, а как поступить дальше Вы решите сами. — И с чего же такая щедрость, капитан? — Хочется. А ещё я имею слабость к искренним и рыжим. К тому же Вы напоминаете мне любимого коня. Чайлд в ответ бормочет что-то явно нецензурное, вызывая у Кэйи смех. — Хорошо. Спасибо тебе в любом случае. Надеюсь, завтра я забуду этот позор, но целуешься ты хорошо. — Тебе просто сравнивать не с кем. Чайлд поднимает голову и смотрит слишком уж серьёзно. — Даже если было бы с кем, я бы не стал. — Ох, — Кэйа не может поверить, улыбается слегка нервно и молчит долго, — Смешной ты, господин Предвестник. — Спасибо, стараюсь. Кстати, не хочешь вступить в фатуи? Короткая тишина взрывается их общим смехом, и ситуацию глупее сложно выдумать, но от этого в груди мёдом разливается тепло, закупоривает воском то-о-чём-нельзя-думать-и-вспоминать.