Это всё игра такая

В дверном проеме видно только макушку елки, закутанную в зеленую сетку и припорошенную снегом. Из-за иголок послышалось: — Ты сказал, что живую уже пару лет как не ставил, так что… — Володь, — пораженно выдыхает Павел и отошел с дороги, — ты как поднял-то её, на чердак без лифта? — Ну как-то поднял, — Володя, кряхтя, перетаскивает дерево через порог и отряхивается, как собака. С носа слетает капля, — Сюрприз, в общем. Вот. Уф. В тесной прихожей темно, лампочка перегорела — свет только из комнаты; Володя и его елка шумные, заполняют собой всё возможное пространство. Так теперь пахнет хвоей в пустой и пыльной квартире, что это ощущается как вторжение. — Да я как-то… — Павел неловко запахивает полы черного халата, — это, значит, придется праздновать. Слушай, я проснулся пару часов назад, извини, я не думал… — Я тоже не думал, — отмахивается Володя. Ёлка опасно кренится и они ловят её, вдвоем, сталкиваясь ладонями. — Вышел из дома, думал про то, что ты сказал, оливье из Перекрестка и спать — ёлочный базар сам попался по дороге. Я подумал — ну и не важно, что мы не готовились, почему просто нельзя устроить себе праздник? Курицу запечем, нахрен этот оливье. У тебя ж есть духовка? — Не-а, — Павел улыбается, глядя на него, — она не работает. А курица-то откуда? — Так в рюкзаке, — бодро отвечает Володя, скидывая, действительно, рюкзак с плеча. Павел качает головой, — ну и ладно, зажарим. Ты ведь… твою мать. Пока Володя не срывается в извинения и сомнения, Павел отгоняет, как может, весь собственный ужас, оттолкнув ёлку к стенке и наклоняясь, чтобы его поцеловать. — И я тебя люблю, — он обхватывает ладонями лицо, омраченное беспокойством, и прикрывает глаза. Запах сигарет и пота для него привычнее, спокойнее — и пока они целуются, визжащих и выпустивших оборонительно когти собственных демонов, требующих выгнать интервента, получается затыкать. — Нет, ты все же скажи мне, — Володя отстраняется, и Павел тут же сжимает его в объятиях, устраивая на его макушке подбородок, — всё в порядке? Мы всё же так не договаривались. — Мы договаривались, что ты придешь тридцать первого, — и давит в себе все язвительные комментарии про ни к чему не обязывающие посиделки, какие же усилия требуются, чтобы просто впустить Володю и его тепло, — спасибо тебе. Так тихо, пахнет смолой и табаком; под расстегнутой Володиной курткой колючий свитер, который Павел чувствует на коже, но терпит, не так уж и неприятно. В эту дверь редко стучатся, чтобы принести хорошую новость. — У меня подставки под елку нет, — говорит Павел, поглаживая Володю по взъерошенному затылку, — и украшений. — Гирлянду я принес, — Володя кивает на рюкзак и отстраняется, — игрушки… фольга есть у тебя? Искреннее сомнение на лице Володи заставляет Павла рассмеяться. Они вдвоем затаскивают дерево в комнату, десять раз чертыхаясь и спотыкаясь; прислоненная в углу ёлка вполне себе устойчивая, если подпереть её старым чемоданом. После этого экзерсиса Володя достает из рюкзака ту самую курицу — и водку, потому что пора уже начать отмечать, и они перемещаются в тесную кухню. Звенят стаканы, и Паша быстро пьянеет. — У меня картошка есть, — сообщает он, приобняв Володю за талию и оперевшись на стол, — давай ты сотворишь это своё волшебство с мясом, а я ёё почищу и отварю. — А я смотрю, Палдмитрич, вы не на шутку разошлись, — отвечает Володя, прижимаясь бедром теснее и поднимая стакан снова, — поддерживаю. И они пьют еще. — Представляешь, столько лет в Питере уже живу, а снег на Новый Год — всё равно как чудо, — говорит Володя, когда они принимаются за готовку и на фоне бурчит маленький телевизор, — хотя в ноябре сугробы матом крыл. — Ну я тут всю жизнь, поверь, это правда чудеса, — кивает Паша, ковыряя ножом кожуру картошки над раковиной, — чтобы всё было такое белое, чистое, редко бывает, — он стряхивает руки, — всё приходится коричневую слякоть ботинками месить. — Мне лет шесть было, когда снег прямо почти в полночь пошел, — Володя закидывает нарезанное мясо в миску и начинает искать специи по пустым шкафчикам, — телевизор и на улице было слышно, все родственники и малышня на улицу высыпали. Он таял, конечно, как только на землю падал, но под снегом куранты и слушали, — Павел передает ему пакет перца и карри, — спасибо. — Мой самый приятный новый год в училище был, когда меня в первый раз в общагу позвали к ребятам, — Павел задумчиво втыкает в глазок картошки нож, — гитара, песни, стихи, девушки вкусной еды приготовили. Меня даже поцеловал кто-то под салют, — он собирает почищенную картошку на деревянную доску, — а потом я и не отмечал особо. Они замолкают; Павел бросает на ссутулившегося за миской Володю косой взгляд, из узкого окна мигают уличные огни и очень хочется выключить уже весь свет и остаться с ним в уютном полумраке — но до этого они еще дойдут. Паша включает газ на плите и наливает им еще водки. — Не хочу, чтобы ты обиделся, не знаю, как иначе сказать, — Володя откладывает ложку, и Паша напрягается, — но вот как есть: когда я был дома с семьей, мне хотелось в праздники сделать для нас всех что-то особенное. В Новый год же время будто останавливается, все вместе притворяются, что эти десять дней вообще никаких проблем не существует, ешь и пей под гирляндой, в общем, — он потирает переносицу ладонями, — это время такое, когда всё хорошо, и никто не станет доказывать, что это не так. И мне только с тобой захотелось сделать так, — Володя, наконец, смотрит ему в глаза, а Паша, как дурак, стоит над раковиной с ножом в руке, замерев, — я знаю, что у нас не всё идеально, но — вот сейчас можно притвориться, что так и есть. И от этого никакого вреда не будет. Паша отворачивается, смаргивает; шумно набирает в ковш воды и ставит на плиту, дрожащей рукой сыпанув соли деревянной ложкой, расписанной под хохлому, а Володя всё молчит. — Мне не надо, чтобы было идеально, — отвечает он, глядя, как мелкие пузырьки начинают подниматься от черного дна, — даже сегодня. И Володя не говорит «нет, надо», потому что любит его. Какая-то глупая шутка по телевизору и закипевшая вода дают повод отвлечься; картошка и курица отправляются на плиту, за это поднимают еще один тост и пьют. Володя мокро чмокает его в щеку. Пока готовится еда, есть время на елку — она так и стоит на темном паркете, с веток стаял снег, оставив влажные следы. Они еще шутливо спорят, хватит ли просто гирлянды; наконец, Паша смеется, отнимает её у Володи и обвивает вокруг елки, слегка заплетаясь в ногах, но развешивая идеально ровно. — Ну смотри, — он отступает назад и разводит руками, — хорошо же. Володя щелкает выключателем и комната погружается в переливающийся зеленым и красным полумрак; в цветных бликах глаза на володином лице кажутся совсем черными. Его подхватывают за талию раньше, чем Паша успевает сообразить, и то ли от алкоголя, то ли от чего еще кажется, что его сбили с ног и подняли высоко над землей одновременно; мерцающие огни за закрытыми веками почти гипнотизируют. — Мы не можем отвлекаться надолго, — он упирается ладонями Володе в грудь, но не отстраняется, — но пять минут… — Пять минут, точно, — жарко отвечает Володя, втягивая его обратно в поцелуй. Он чувствует привкус крови — губы потрескались, но это не важно — отвечает со страстью, которую сам не понимает, не осознает, откуда она взялась, и не успевая устыдиться её. Курица чуть не сгорает.