Никогда тяжелый шар земной не уплывет под нашими ногами

Время проходит — и Алтан решает, что он себя слишком любит, чтобы играть с Вадиком в кошки-мышки-поддавки и прочее. К тому же, это один из его редких хороших советов; из головы все не шло, как Вадик, на секунду буквально сбросив ехидную личину, сказал ему мягко: — Да не напрягайтесь так, вашзолотейшество. Расслабьтесь, — и хлопнул по плечу, как будто Алтан был его каким-нибудь сослуживцем, а не нанимателем. По-братски так. Как будто Вадик ему старший товарищ, а не любовник. И Алтан расслабляется: не думает, как держать лицо и спокойно сутулится — ведь с выпрямленной спиной ему гораздо более нервно. Не думает, когда можно улыбнуться, а где нужно сдержаться и проявить Железную Руку — или Железную Волю, просто смеется над теми шутками, которые кажутся ему смешными. Не старается выдерживать его подколы с достоинством — не задумываясь, в том же тоне, шлет нахуй. Потому что он проигрывает в любом случае. Вадим слишком опытный по сравнению с ним — и в отличие от Алтана, как будто был создан для романов по расчету и придворных интриг. Так что когда Алтану хочется, он пишет — «приходи после девяти, я тебя хочу», целует, если ему нужно, не притворяется — что не рад видеть; он из игры вышел. Расслабился. В Гонконге он практически что в ссылке всё равно, отстраненный от дел и какого-либо влияния, пока он не подумает над своим поведением, но есть загвоздка: власть и ответственность ему как рыбе велосипед. Но если отбросить притворство просто, то принять тот факт, что Вадим его стопроцентно, точно, железно не любит, что это был спектакль, и Алтан все равно будет целовать его, ждать только его ночью и подпускать к себе по-идиотски близко — гораздо сложнее. Это уже идет против инстинкта самосохранения, который и заставил его выстроить лабиринты и стены вокруг себя. Требуется вечер на то, чтобы проплакаться, в одиночестве выпить полбутылки Джека. Но когда Алтан смотрит на себя в зеркало и сам себе говорит: «Ну и что?» — к нему приходит какая-то особенная сила. Его не любят, и его это совершенно не трогает. Слегка волнует, когда на его легкость и безразличие Вадим реагирует неожиданно — долгим взглядом, полуулыбкой, нежностью. Но самому Алтану больше не нужно нравиться. Хочется, конечно, внимание Вадим умеет проявлять — но он может без этого жить. Новый год подкрадывается незаметно, как будто только вчера приехали с намыленными шеями, а сегодня уже Юма сияет, как рубин в короне, на праздничном фуршете; для закрытого элитного мероприятия, на вкус Алтана, слишком много людей. Для праздника — слишком много решаемых рабочих вопросов. Среди фигур в черном с неприметными лицами и их телохранителями, похожими на экзотических чудовищ, Юма в неизменном красном выглядит по-королевски, молча позволяя гостям виться вокруг неё — и делая собственные выводы. Сама перспектива того, что она делает какие-то выводы, этот прищур темных глаз, не поддающийся расшифровке, вселяет в людей ужас — и Алтан восхищается тем, как у неё это получается. Дать людям манипулировать самими собой. Прочим придворным отведено место подальше от её трона и вопросы поменьше. Под бокал шампанского ему попадается русский лоббист, который явно впервые попал на прием такого уровня и нервничает слишком заметно — его было сказано слегка подтолкнуть к нужным выводам, но едва ли Алтан знает, что это должно значить. Пока немолодой мужчина потеет и рассказывает про то, как благодарен его сестре за предоставленную возможность, Алтан моргает медленно, как змея, создавая впечатление, будто очень внимательно слушает — а сам думает о Петербурге, об ускользнувшем Разумовском и его псе, о том, как бы их прижать, не привлекая внимания надсмотрщиков в собственном доме. Он покачивает бокалом, щурится и кивает, пока мужчина не сжимается, сутулится, подходит к нему слишком близко — Алтан поднимает бровь — и не обещает, что конечно же будет отстаивать общие интересы, госпожа Дагбаева может на него рассчитывать. Алтан позволяет вездесущей тени сестры сделать свое дело и только кивает, выждав, когда на дне зрачков мужчины заледенеет искренний ужас. А ведь Алтан и имени его не запомнил. И на этом заканчивается интересная часть — поклевав индейку, Алтан фланирует с одним бокалом между гостей, иногда кивая такому же скучающему Вадиму, и в этом огромном красно-золотом зале он чувствует себя маленькой рыбкой в тесном, переполненном аквариуме. Стоит капле крови пролиться, и эти цветные хвостатые, от гуппи до золотых рыбок, превратятся в пираний. До полуночи еще полтора часа. [Jörmunsormr 22:42] хочешь сбежать отсюда [Jörmunsormr 22:42] я щас к тебе подойду а ты сделай серьезное лицо и мы уйдем Что Алтан должен делать — так это набирать себе союзников среди тех, кто жаждет пробиться повыше под крылом внука Баатара. Вся верность, что у него есть — куплена не на его деньги. Он кивает, встретившись с Вадимом взглядом. Как же плевать на то, что он должен, если по итогу его предадут, обманут — может даже застрелят свои же в собственном офисе. Вадим пересекает зал, сложив за спиной руки, словно вышколенный королевский страж, и перед ним, как перед ледоколом, расступаются все гости. На его лице — мрачная сосредоточенность, и он с этим же выражением шепчет: — Вашзлотейшество, я вам рассказываю очень важные вещи. Кивните. Ага, суровее кивните. Всё, посмотрите на всех, зыркните так, как вы умеете, и пойдемте. И они покидают праздник, рассекая толпу и не оглядываясь. — Фух, ты просто мысли читаешь, — Алтан опирается на стену у лифта, принимаясь выпутывать из волос украшения уже здесь, все равно некому увидеть, — я уже посчитал, сколько шагов нужно, чтобы пройти зал поперек, вдоль и по диагонали. — Спать собираешься? — Вадим подпирает голову рукой, уперевшись локтем в металлическую поверхность, — Я думал, ты сейчас хочешь отправиться на нормальную пати. — Я уже слишком стар для этого, — Вадим насмешливо хмыкает, — при всем уважении к твоему почтенному возрасту, когда ты только подумывал начать, я уже бросил употреблять, так что да — стар. Не хочу никого видеть, — он заходит в лифт и смотрит на мерцающий за видовым окном город, кипящий охватившим его праздником. — можешь отправляться по своим делам. — Поехали салют посмотрим, — Вадим, кажется, не собирается отступать, — это, конечно, не то, что на стрелке Васильевского, но тоже неплохо. Что тут раздумывать — никто Алтана не хватится, никому он не нужен, хоть по всем барам перекатывайся — но он почему-то медлит. И так забавно, когда его усталость принимают за кокетство или смущение, этот азарт в глазах Вадима, желающего вытащить Алтана куда-то, дорогого стоит. — Ладно, — Алтан пожимает плечами, — но я все равно переоденусь. Подожди меня у машины. И когда он садится на пассажирское сиденье почти что в пижаме, на которую наброшена огромная красная куртка, в очках, с собранными в пучок расплетенными волосами — Вадим смешливо поднимает брови. -Что? Кларка Кента знаешь? — Вадим хохочет и заводит машину, — Вот то-то же. До набережной должно быть минут пятнадцать, но пробки делают своё дело. Вадим ставит свою Гагу, Алтан закатывает глаза, но ремикс с Блэкпинк — это что-то типа компромисса. Так очевидно, что все машины, в которых возят Алтана, Вадим помечает, как свою территорию — никакой охранник или шофер не держит в бардачке шоколадки и сухарики, привезенные из Питера. С вершин высоток уже начинают сыпаться редкие фейерверки-звезды, так похожие на настоящие. С их небоскреба тоже падает звезда. — Потолкаемся, золотейшество, — Вадим по-джентельменски открывает ему дверь и протягивает руку, на которой Алтан нагло виснет. Он так не чувствовал себя даже в шестнадцать лет, даже пьяным, укуренным и унюханным — так на все наплевать, на людей, на Вадика, на себя — Алтан жует «Алёнку», откусывая прямо от плитки, и позволяет тащить себя вперёд, вглубь шумной толпы. Время и будущее перестают существовать, и есть только горячая ладонь в его ладони, запах табака и подаренного Вадиму на Новый Год одеколона, беспросветно черное небо над их головами — желание почувствовать хоть что-то, замершая глубоко внутри необходимость разрыдаться и закричать. Раздается грохот — толпа завороженно замолкает в предвкушении — и черноту разрывает ослепительно яркий свет, миллион разноцветных вспышек, как в калейдоскопе. Вадим обнимает его со спины. Нет ничего, кроме момента прямо сейчас, никаких последствий, в будущем — такая же космическая пустота, и его собственный фейерверк — сорвавшееся с губ: — Я тебя… — Не говори, — прерывает его Вадим. — Молчи. Удивительно, что небо не меркнет. — У тебя есть определенное мнение обо мне, которое не совсем совпадает с реальностью, — Вадим разворачивает его к себе, — и тебя винить в этом нельзя. Но если я и могу что-то сделать, — он облизывает губы, — так это не дать тебе совершить колоссальную ошибку ради стареющего прохвоста. Может быть, дело в мерцающих огнях, но Алтан никогда не видел такого выражения на лице Вадима. И от иронии ему хочется расхохотаться. Он не говорит «я тебя тоже», и притягивает Вадима за капюшон куртки, чтобы, скрывшись в темноте, поцеловать.